Движение воздуха подняло зеленую волну листвы, и, словно вторя невидимому потоку, один из гатляуров упал на землю, опрокинутый появившейся из ниоткуда Консалией. Второй боец тут же кинулся к ней, но у него не было ни единого шанса поймать лейтенанта — в своем животном рвении она слишком быстра даже для сородичей. Однако, увернувшись от его захвата, фра-гатляур на мгновение потеряла равновесие и потому снова не смогла нанести смертельный удар Вилберу, стоявшему к ней спиной. Командир обернулся и отшатнулся назад, но когти обеих лап черной пантеры вонзились ему в бока, насквозь прошив кожаную броню.
— Консалия, — хрипло выдохнул Вилбер, обронив ремень, и схватил ее за запястья: — Очнись!
— Ты. Слаб. Недостоин, — отрывисто прошипела она. — Я. Стану. Вожаком.
На мгновение их взгляды встретились — кипящий янтарь глаз Вилбера влился в черную бездну дикой ярости Консалии. И кажется, где-то там, в глубине ее подавленного сознания, промелькнул просвет понимания содеянного, но он тут же померк, обернувшись новым смыслом, продиктованным пробудившейся первобытной природой. И в тот же миг Консалия крепко вцепилась зубами в шею командира. По рыжей шкуре поползли алые разводы.
Третий гатляур-боец, оказавшийся в невыгодном положении с другой стороны пня, наконец подскочил к Консалии и сгреб ее в охапку, отрывая от Вилбера. Из рваной раны на шее брызнула кровь, но командир не ослаблял хватку.
— Эберн! — взревел он, брызжа красной слюной. — Ремень! Вяжи!
Эмиссар видел все от начала и до конца. Он не замечал безумную скорость, с которой велась борьба, и даже удивлялся, почему два упавших гатляура до сих пор не встали на ноги. Все движения Консалии и Вилбера казались ему плавными и даже немного неуклюжими. Это было похоже на то чувство, когда внутри него впервые пробудилась истинная суть его народа. Только сейчас он оставался в сознании и мог контролировать себя… правда, не полностью. С каждым ударом сердца по венам Эберна проносились волны тревоги, гонимые инстинктом самосохранения. Все внутри него кричало о том, что не следует приближаться к разъяренной фра-гатляур и раненому командиру. Он был парализован непреодолимым желанием выжить, и давно бы уже сбежал, но…
— Благополучие общины — превыше всего, — издав жалкий стон, Эберн шагнул вперед. — Это мои сородичи, — еще шаг, сопровожденный вспышкой боли в сведенных мышцах. — И я сделаю все… — сердце сжалось, выдавливая жизнь, а конечности онемели, как будто кровь из них ушла в голову, готовую взорваться от перенапряжения: — Чтобы помочь им! Помочь им всем!
Время остановилось. Эберн с удивлением обнаружил, что может свободно передвигаться. Изначальные инстинкты и разум слились внутри него воедино. Он стал совершенно другим гатляуром, но при этом остался самим собой.
«Не зверь и не создание Света… Наш новый путь. Я нашел его. И покажу остальным».
Эмиссар подхватил лежащий на земле ремень и подскочил к Консалии, бьющейся в крепком захвате своего бывшего подчиненного. В тот же миг Вилбер с утробным рыком выдернул ее когти из себя, не обращая внимания на вырванные с мясом клочья рыжей шкуры, и с немалым усилием сложил руки лейтенанта вместе. Прочный точильный ремень обвил ее запястья.
Упавшие бойцы наконец-то поднялись на ноги и бросились на помощь. Втроем держать взбесившуюся фра-гатляур стало проще, но она все равно не унималась и постоянно предпринимала попытки вырваться.
— Девочка, — хрипло дыша, произнес Вилбер, держась за покалеченный бок и прокушенную шею. — Успокойся.
— Я сильная! Сильнее тебя! — яростно прошипела Консалия и слизнула с мордочки кровь. — Я буду вожаком! Стая признает меня!
— Глупышка… — командир прислонился спиной к стволу дерева и посмотрел на эмиссара.
Янтарь его глаз остывал, но, кажется, Вилбер в порядке. Раны очень неприятны, но не смертельны. Нужно лишь немного отдохнуть.
«Я позабочусь о ней», — кивнул Эберн.
— Ты говоришь о стае, — он сел рядом с Консалией и протянул руку, которую, впрочем, сразу же пришлось отдернуть, чтобы избежать укуса. — Но мы не стая. Мы — община. Мы заботимся друг о друге и трудимся ради нашего общего блага. И ты — одна из нас. Вспомни это.
— Я сильная! — взвизгнула она, задергавшись еще активнее. — Я сильнее! Я вожак, а не он!
— Ты сильна, — согласился Эберн и осторожно пододвинулся к ней. — Но ты используешь эту силу только для себя. А мы должны быть едины.
— И я поведу единую стаю! Я докажу, что достойна! Я убью его, я займу его место!
— Мы не стая, — терпеливо повторил эмиссар. — Нам не нужен сильный вожак. У нас есть мудрые наставники, заботливые воспитатели и опытные командиры. На них держится наша община.
Консалия содрогнулась, протяжно застонала и притихла. Она молча сидела, уставившись пустым взглядом в землю. Ей остается только признать поражение, но с этого поражения начнется новая борьба — борьба с собой.
