Рука с тесаком опустилась. В следующее мгновение черная молния врезалась в командира гвардии. Он отшатнулся обратно к дереву, издав короткий хриплый рык, и печально усмехнулся, почувствовав, как клыки Консалии впились в прокушенную шею.
«Прости меня, девочка. Я чуть не убил тебя. Прости…» — янтарь в глазах Вилбера помутнел и застыл, навсегда сковав внутри себя потухшие желтые искры. Борьба благородного воина и свирепого зверя в его взгляде подошла к концу. Но победила только смерть.
Сердце бешено стучало в груди Консалии, разгоняя по венам эйфорию долгожданного свершения. Она наконец-то стала той, кем должна была стать. Она доказала свою силу. Теперь она — вожак стаи! И никто не посмеет оспаривать ее главенство. Никто! Ни растерянные бойцы, ни любой другой гатляур, какой бы породы он ни был и какое бы положение в общине ни занимал. Даже Абелар не осмелится воспротивиться воле истинного вожака, не говоря уж про…
Эберн вонзил кинжал ей в спину. Не будучи полностью уверенным в том, что попал в сердце, эмиссар резко выдернул клинок и ударил еще раз.
Консалия упала на землю. Перед ней лежало тело Вилбера. Почему-то только сейчас фра-гатляур осознала, что его убила именно она. Нет, не так… Он позволил ей убить себя. Даже если Консалия была намного быстрее и свирепее командира как зверь, она оставалась слишком слабой как гатляур. Вера в общину и забота о сородичах — как она могла забыть об этом?
— Слишком слаба… — едва слышно прошептала Консалия.
Она умерла спокойно. Умерла, глядя на грустную улыбку Вилбера. Все-таки, даже проиграв, он остался вожаком. Ее вожаком.
Эберн сделал несколько шагов назад. Окровавленный кинжал выпал из дрожащих рук. Произошло немыслимое — гатляур убил другого гатляура. Причем дважды.
— Я предал общину, — прохрипел эмиссар, повернувшись к остолбеневшим бойцам.
Они переглянулись. Кажется, в их коротких взглядах смысла было больше, чем в некоторых речах. Но этот смысл невозможно выразить словами, все витало на уровне чувств.
И Эберн тоже почувствовал. В тот же миг он опустился на колени и зарыдал. Эмиссар не мог объяснить, что творилось в его душе. Но что бы это ни было, оно рвалось наружу вместе со слезами и воем. Горечь утраты, облегчение, страх, перевозбуждение — все смешалось воедино, поглощало и порождало само себя, образовывало пустоту и тут же заполняло ее, умирало и возрождалось вновь.
— Мне нет прощения, — прерывисто выдохнул Эберн, вставая на ватные ноги.
Кажется, от принятия вины немного полегчало. Мысли в голове неспешно оседали на дно разума, и лучше их пока не ворошить без лишней надобности.
— Если подумать, то все к этому и шло, — наконец прервал затянувшееся молчание один из гатляуров. — Мы знали, что лейтенант не в себе, и пытались помочь ей, однако…
— Однако она покинула нас, — вторил ему другой. — Ушла в свою стаю. Стаю из одного.
— Ее рассудок помутился, — подхватил третий. — Она жертва, но это не давало ей право идти против общины.
— Не нужно просить прощения. Мы сожалеем о ее гибели, но ты поступил правильно.
Эберн посмотрел на труп фра-гатляур и угрюмо пробормотал:
— Надеюсь.
В этот момент вернулись два бойца, отправленные Вилбером в дозор. Они давно уже почуяли неладное, но не смели нарушить приказ и покинуть пост раньше времени. Увы, по прибытии разведчики обнаружили трупы командира и лейтенанта.
— Она предала нас? — осторожно поинтересовался один из них, переведя взгляд с разорванной шеи Вилбера на окровавленную мордочку Консалии.
— Да. Нет, — Эберн подошел к трухлявому пню, устало сел на землю и прикрыл глаза. — Она предала нас, но не себя. А мы — наоборот. Кажется. Я не знаю, не совсем понимаю. Здесь нет кого-то одного виноватого. Мы все ошибались. Издавна.
Гатляуры, присутствовавшие при смерти командующих, рассказывали вернувшимся о произошедшем, пока эмиссар осторожно взбивал осадок в своей голове. Он привык решать проблемы сородичей, когда они были связаны с иными расами или какой-то внешней угрозой. Но как быть с проблемой внутренней, которая столь долгое время оставалась незамеченной и усугублялась с каждым новым поколением? Неправильный образ жизни рано или поздно погубит его народ. Однако если удастся найти золотую середину — сбалансированное решение, которое не перечеркнет все достижения и ценности гатляурской общины… Но как?
— Полагаю, тут теперь ты за главного, эмиссар. Что будем делать дальше?
— Сначала проводим павших в последний путь, — Эберн открыл глаза и посмотрел на раскидистые кроны деревьев: — Лучше места не найти.
— А потом?
— Хм… Хороший вопрос.
Если будущее гатляуров не связано с Атланской империей, то и в репутации нет никакой нужды. Значит, следуя такой логике, можно вернуться в Камиен прямо сейчас. Поговорить с Абеларом, все продумать и решить организационные вопросы грядущего исхода, если все поддержат его.
