– Вопрос первый, – начал Привалов. – Как вы попали в НИИЧАВО и почему стали… – он щелкнул пальцами, – Выбегаллой?
– Выбегалло, – поправил сыч. – Не склоняется.
– Могли бы и сами догадаться, – проворчал профессор. – Обыкновенно попал, с Лубянки. Тридцать седьмой, «дело волшебников». Я оттуда еле выбрался. Пришлось подписать кучу всяких мерзких бумажек.
– Кровью, – напомнил сыч.
– Да, кровью! А какова была альтернатива? Чтобы меня в конце концов транклювировали, как Ивана Арнольдовича? – тут же вскипел профессор, приподымаясь в волнении. – Да хоть бы и не транклювировали. Но камера! Эта лубянская камера! Грязь, хамство, отсутствие элементарных удобств! Расстрелы по утрам! Эти бесконечные расстрелы по утрам!
– Всего-то раза три и расстреляли, – проворчал сыч. – И ни разу не набивали чучело.
– Во-первых, не три, а пять раз в течение недели, – завелся профессор. – А за чучело этот местечковый комиссаришко еще ответит. Я ему этого не забуду.
– Я тоже, – не по-птичьи вздохнул Люцифер.
Привалов отчего-то решил, что речь идет о Кристобале Хозевиче.
– И ведь я здесь еще неплохо держался, – продолжал профессор гневно. – Ну, Выбегалло, борода эта мерзкая… Но я хотя бы сохранил квалификацию! А посмотрите на Мориса![46] Во что его превратили эти подонки! А Хома Брут? Какой ассистент был! И так бездарно спиться…
– Киврин, – напомнил Люцифер.
– Киврин другое дело, – тон профессора, однако же, стал менее резким. – Он подвижник, его только наука волнует. Большой ребенок. К таким даже порча ихняя не липнет. А я, увы, человек грешный. Мечтал о славе, о признании европейском… Комфорт, опять же, люблю. Не могу жить в свинстве. Вот через эти-то слабости… ну да ладно. Еще вопросы есть?
– Есть, – сказал Привалов. – Что со мной такое сегодня?
– Гм… – Профессор задумчиво потеребил бороду. Саша поймал себя на мысли, что знакомый ему Выбегалло делал то же самое, но выглядело это не как изящный интеллигентский жест, а как непристойное ковыряние в грязных патлах.
Сыч посмотрел на него укоризненно, но ничего не сказал.
– Что с вами такое… – протянул Преображенский. – А, понял. День какой-то необычный, мысли всякие в голову лезут, события странные случаются? Так?
Привалов кивнул.
– Это они вчера отсекатель отключили, – объяснил профессор. – Который блокировал определенную часть вашего разума. Ну вот она и заработала. Через недельку-другую вы бы совсем оклемались. Но недельки-другой вам никто не даст.
– А кресло под Витькой вы сегодня убрали? Ну, утром? – почему-то именно этот дурацкий вопрос вылез поперек прочих.
– Ну, я, – признался профессор не без некоторого самодовольства. – Говорю же: Витька – дрянь еще та. Я мимо его кутка без шуток не хожу.
Саша не очень понял, что такое «куток», но общий смысл уловил.
– Так это из-за вас у Витьки рыбы дохли? – уточнил он.
– Научной работе мешать нельзя, – строго сказал профессор, – даже если ее ведет отъявленный негодяй. Наука есть наука. Я бы себе такого никогда не позволил.
– Шнурки на ботинках кто ему в червяков превращал? – как бы между прочим поинтересовался Люцифер. – А спирт с ослиной мочой мешал?
– Допустим! Но в опыты не вмешивался. А рыб ему Почкин травил.
– Почкин? Почему? – удивился Привалов.
– Да чтобы Витька, не дай боже, не защитился. Ну и вообще обязан был гадить. Почкин-то ванек, как и Витька твой. А ванек, если уж подняли его до жизни настоящей, должен оправдывать доверие. То есть гадить другим ванькам и строить им пакости.
Про «ванька» Саша тоже не очень понял, но каким-то образом почувствовал, что слово это, во-первых, плохое и, во-вторых, может иметь какое-то отношение и к нему лично.
– У меня бабушка украинка, – вылетело из него. Почему – он сам не понимал, но вылетело почему-то именно это.
Профессор посмотрел на него с неудовольствием.
– Выдрессировали-то вас, – сказал он презрительно. – Украинка, тоже еще придумали. Да и не работает оно. Для них вы все равно ванек. Еще вопросы? Только не по этой теме, пожалуйста, – быстро добавил он. – Тут вы не готовы.
– Что такое отсекатель? – подумав, спросил Саша.
– М-м-м… – Профессор Преображенский снова взялся за бороду. – Тут придется лекцию читать… В общем и целом так. Отсекатель – это такой магический прибор массового поражения. Работает с мыслями. Усиливает одни за счет отсечения других. Ну вот например. До сегодняшнего дня отсекатель блокировал мысли эгоистические.
– Так называемые эгоистические, – уточнил Люцифер.
– Ну да, так называемые… – Профессор снова потеребил бороду. – О деньгах, например. Вообще о вознаграждении за труды. О том, как в жизни устроиться. Вот это вот все.
– Ну да, я по жизни лох… – вздохнул Привалов.
– Никогда! – вскричал профессор. – Никогда не смейте произносить это слово! Вы хоть понимаете?
– Ничего я не понимаю, – напомнил Саша.
– Ну да, вам-то откуда знать… Лох – это рыба.
А рыба – символ христианства.
– Э-э, я ни во что такое не верю! – возмутился Привалов.
