– Вот поэтому и не говорите!.. В общем, до вчерашнего дня отсекалось все вышеперечисленное. А теперь они его переключат наоборот. То есть все будут думать только о деньгах и как устроиться.
А про остальное забудут. Ну а поскольку без этого остального тоже ничего не бывает, все будут жить в дерьме и себя за это презирать. Да вы небось сами почувствовали?
Саша вспомнил и содрогнулся.
– Еще что-то? – нетерпеливо спросил Преображенский.
– То, что я у Бальзамо видел – это и есть отсекатель? Ну вот эта штука с ведром? Там еще что-то темное лежало…
– Хлеб там лежал, – помрачнел профессор. – Ленинградский, блокадный. Его у детишек выманивали. Говорили, что хлебушек товарищу Сталину нужен, товарищ Сталин голодает… Некоторые отдавали.
– Зачем это? – не понял Саша.
– Естественная магия добровольной жертвы, – несколько невнятно сказал Преображенский. – Ну а теперь они туда, наверное, деньги засыплют. Обязательно – отнятые силой. Доллары какие-нибудь кровавые. Тоже естественная магия, только другого рода.
– А почему на них самих это не действует? Ну, на Хунту, Эдика и прочих? – залюбопытствовал Привалов.
– По разным причинам. Например, на Эдика и Хунту отсекатель влияния не оказывает, потому что у них есть национальность, а она такие вещи блокирует.
– Ну у меня тоже есть… это… в паспорте написано… – не понял Привалов.
– То, что у вас в паспорте написано, – не национальность, а состав преступления, – строго сказал профессор. – Поэтому вы это слово даже выговорить спокойно не можете. Как и все ваньки, в СССР рожденные.
– Нет, ну почему… какой состав… какого преступления? Ну, я это… как все… русский я по паспорту, и что тут такого? – Саша развел руками.
– Вот-вот. Вы, когда говорите это слово про себя, чувствуете себя виноватым, так ведь? – прищурился Преображенский.
– Да нет же! – возмутился Привалов не вполне искренне, потому что какую-то неловкость и в самом деле ощутил. – Так Витька тоже ведь русский? Или Почкин? Да и вообще, – его вдруг охватило раздражение, – что это вообще за разговоры такие: русский, нерусский… – В этот момент он почувствовал, что профессор ему стал остро несимпатичен и даже подозрителен.
– Филипп Филиппович, – укоризненно сказал сыч, – с ними же так нельзя. У них там в голове на этом месте ужас что.
– И то верно. Откатим назад. – Профессор покрутил пальцами, колдуя.
Лампочка мигнула. Минутная стрелка на настенных часах отскочила обратно на одно деление.
– А почему на них самих это не действует? Ну, на Хунту, Эдика и прочих? – залюбопытствовал Привалов.
– У них есть защита. – Преображенский развел руками. – Обсуждать не будем: долго и ни к чему.
– Ну хорошо, защита. А зачем они это вообще делают? И вообще – кто они? – До Саши наконец дошло, что он не понимает даже этого.
– Как кто? – ненатурально удивился профессор. – Вы же их всех знаете. Корнеев, Почкин, Хунта, Камноедов… Янусы, наконец. Они и делают.
– Нет же! Их же что-то всех объединяет? – не отставал Саша.
– Это верно. – Преображенский грустно улыбнулся. – Объединяет. Например, вы. Да-да, именно вы. Вы на них работаете. А они получают за это разные блага. И хотят, чтобы так продолжалось и дальше.
– Но я не про то… – начал было Привалов.
– На вашем уровне этого достаточно, – строго заметил профессор. – Я мог бы объяснить подробнее, но у вас, простите, на этом месте очень серьезный блок. Так что это вам не нужно. Еще что-нибудь есть? Спрашивайте поскорее, мне уже тяжеловато время держать.
– Что такое рубидий? – вспомнил Привалов. – И кратер Ричи?
– Кратер Ричи – магический сосуд. – Профессор, видимо, решил ответить сначала на второй вопрос. – Был такой Олни Ричмонд[47]. Ричи – это псевдоним, он им некоторые статьи подписывал. Занимался магической гомеопатией. Получил ряд интересных побочных результатов. В частности, выделил то, что мы сейчас называем рубидием. Он же красная ртуть. Он его принял за продукт третьей стадии алхимического делания[48], потому так и назвал. Хотя на самом деле это квинтэссенция энергии сущности. Или конденсат целевой причины по Аристотелю.
– Не понял. – Саша и в самом деле не понял.
– Его вообще ничему не учили, – напомнил сыч.
– Ах да… В общем, так. Всякая вещь имеет свое назначение. Хотя не всегда ему следует. Например, микроскоп нужен для того, чтобы изучать мелкие объекты. Если им забивать гвозди, он станет плохим микроскопом. У него разобьются линзы, например. Если им очень долго забивать гвозди, он станет просто неудобной колотушкой. Но если капнуть на него рубидием, он снова станет микроскопом. Доступно?
– Доступно, – буркнул Привалов. – А откуда рубидий берется?
– Из вещей и существ, используемых не по назначению, – неопределенно ответил Преображенский. – Избавьте только от технических подробностей, очень уж они нехорошие… В общем, красная ртуть превращает то, что есть, в то, что должно быть. Возвращает вещам их настоящую природу. Вот, скажем, я или Люцик… Вы же видели? Мы превратились в самих себя. Неиспорченных.
– А почему, когда я у Бальзамо этой штукой капнул, меня сюда перенесло? – решил выяснить Привалов.
