– Я оказался здесь случайно и не хотел, э-э-э, нанести ущерб, – начал Александр, тщательно подбирая слова. – Я взял чашу без спроса, но не для того, чтобы присвоить. Я возвращаю, что взял, и прошу меня простить за… за причиненные неудобства, – получилось очень коряво, но это было лучшее, что Привалов смог выдавить из себя.
На этот раз Бальзамо чашу взял, хотя и с таким видом, будто оказывает то ли величайшее одолжение, то ли величайшее снисхождение.
– Ты вернул не все, – сказал он. – Тут нет четырех капель. Где они?
– Одну каплю я уронил на журнал, – признался Александр. – Я не знал, что это такое, и сделал это… – он хотел сказать «случайно», но вовремя поймал себя и поправился: –…по глупости. Две капли взяли профессор Преображенский и его сыч, без моего согласия, – сказал Привалов. – Одну выпил я.
– Это я знаю, – нахмурился Бальзамо. – И почему ты решил, что имел право выпить рубидий?
Александр почувствовал, как по спине течет холодный пот. Он отлично понимал, что Бальзамо действительно способен превратить его в жабу. Или того хуже – в Сашу.
Привалов попытался собраться с мыслями. Правильный ответ был где-то рядом, но он не мог его высказать. Об этом нельзя было говорить, совсем нельзя. Это был запрет такой силы, против которой у Привалова не было ни метода, ни приема.
Все же он попытался.
– Вы получаете рубидий из людей, – сказал он, – а я тоже человек, из которого выжали рубидий. Меня не спросили, хочу ли я его вам отдать.
Я свое вернул.
Бальзамо презрительно усмехнулся.
– Ты пытаешься сказать, – заметил он, – что рубидий добыт из твоего народа. Но не можешь, потому что я спрошу, что это за народ. Советский – так уже не говорят, у вас это вышло из обычая. А ничего другого ты сказать не сможешь.
Тут Александра пробило. Он внезапно понял, что ему здесь было нужно на самом деле.
– Я очень прошу, – перебил он Бальзамо, подавляя в себе сразу два желания: встать на колени и бежать без оглядки. – Еще одну каплю. Одну. Пожалуйста.
Великий старец приподнял бровь и посмотрел на Привалова очень внимательно.
– Хм-м-м… – протянул он. – Прав был этот ваш писатель насчет милосердия и тряпок[49]. Хотя все-таки странно. Почему именно он? Ты ему чем-то обязан?
– Нет, – признал Александр. – Просто… ну… остальные хоть как-то… С ним получилось очень паршиво, а я считал, что все нормально… и теперь… ну в общем… вот.
– Неубедительно, – сказал Бальзамо.
Привалов вздохнул, как перед прыжком в холодную воду. Решительно подтянул брюки и опустился на колени, склонив голову.
– Я очень вас прошу, уважаемый доктор, – сказал он. – Не для себя прошу.
– Хм, – протянул Бальзамо, щурясь. – В самом деле, не для себя просишь… и выгоды никакой себе не ищешь. Встань.
Александр неловко поднялся, машинально отряхнул брюки.
– Смотри на ладонь, – приказал волшебник.
Руку обожгло, и Александр успел увидеть крохотный пузырек с красной каплей внутри. Он тут же зажал его в кулаке – и правильно сделал, потому что оказался в кабинете Кристобаля Хунты.
Они были все в сборе: сам Хунта, Володя Почкин, Эдик, Роман. Витька Корнеев сидел в углу на своем кресле с продавленным сиденьем и курил, пуская дым между колен.
Все молчали. Сесть Александру никто не предложил.
Привалов каким-то краешком сознания понимал, что сейчас ему должно быть очень плохо – от этих страшных взглядов и этого ужасного молчания. Настолько плохо, что он должен провалиться сквозь пол или превратиться в мокрицу. Но он ничего такого не чувствовал. Впрочем, не чувствовал он и праведного негодования. Это были просто люди, которые сумели когда-то обмануть его и отъели у него большой кусок жизни. Они сделали это потому же, почему кошка ест мышей или оводы откладывает яички под кожу животным. Они были так устроены.
И еще одно он почувствовал: они ничего толком не знали. Кроме того, что он, Привалов, сорвался с крючка. Вот это они чуяли – своим насекомьим инстинктом. И намерены были снова воткнуть в него свои крючки.
«Это вряд ли», – решил Александр. Сотворил себе стул и сел.
Присутствующие переглянулись.
– Н-да, – сказал, наконец, Почкин. – И что ты теперь мемекать будешь в свое оправдание?
– Не хами, пожалуйста, – ответил Привалов.
– Ты че себе позволя… – Почкин привстал, набычился, будто собирался ударить. Напрягся и Корнеев – то ли держать Эдика, то ли поучаствовать.
– Я попросил мне не хамить, – сказал Александр, медленно проговаривая каждое слово. – Это сложно?
– Где я тебе хамил? – Володя явно собирался добавить еще что-то нелестное, но сдержался.
– Ты сказал, что я мемекаю. Козлы мемекают. Ты хочешь сказать, что я козел?
Привалов ничего особенного в виду не имел, но понял, что задел что-то, для Почкина значимое. Во всяком случае, тот как-то осекся.
– Вот только без этого давай, – пробурчал он. – Грамотные все стали. То-се за понятия…
– Ну так чего вам от меня надо? Я вас слушаю внимательно, – перебил его Александр.
