Из-за книжного шкафа, который своим боком прикрывал дверь, высунулась бритая голова Митрича. «А он-то здесь зачем?» — подумал Храмцов. Ему не хотелось, чтобы Митрич присутствовал при разговоре с тем третьим, которого ждал капитан порта. Митрич спросил: «Разрешите?» — и голос у него был непривычно юлящий. И вошел он тоже как-то незнакомо — вихляющей походкой провинившейся собачонки.
— Гуд монинг, мужики, — сказал он.
— Гуд, гуд, — сказал капитан порта. — Ты двери-то закрыл за собой? Я выразиться могу, а там женщина.
Митрич повернулся и торопливо захлопнул дверь. Обратно он пошел уже обычной, чуть шаркающей походкой, поняв, что юлить нечего.
Храмцов не понимал ничего. Значит, капитан порта ждал Митрича? При чем здесь Митрич? Вчера у него вообще был выходной.
— Видал? — кивнул капитан порта на Митрича. — Иисусик нашелся. Сядешь или будешь стоять?
— Постою, — вздохнул Митрич, потирая бритую голову.
— Ты, наверно, еще не знаешь? Сегодня утром твой корешок побежал на «Перекоп», к капитану. Дескать, не подводи человека, напиши рапорт, что записи о скорости хода в судовом журнале неправильны и лоцман Храмцов во всей этой истории ни при чем. Каково, а? Хорошо, капитан отказался — а ведь мог бы и написать…
Храмцов медленно повернулся к Митричу.
— Зачем тебе… это?
Митрич морщился; все его лицо ходило ходуном, даже нос двигался, а губы то вытягивались в трубочку, то совсем проваливались, как у беззубого старика.
— Не сердитесь, мужики, — попросил он. — Я же хотел по-домашнему.
— Меня пожалел, — сказал Храмцов, вставая. — Надоела мне ваша жалость. И ты тоже, — повернулся он к капитану порта. — В иное время я бы прогрессивкой не отделался. В младшие лоцманы перевели бы, а сейчас — нельзя. Жалко!
— Сядь, — резко сказал капитан порта. — Жалко, говоришь? Мне тебя будет жалко там, на парткоме. И тебя, и Митрича. Или тебе наплевать на партийное взыскание? Сколько я понимаю, строгий с занесением обеспечен. — Теперь он бушевал и, не сдержавшись, пару раз крепко выругался. — Скажи спасибо, что решено не расследовать этот случай как аварию, потому что буксир пострадал незначительно. Это не я решил, так что жалость ни при чем. Ишь ты — жалость! Ты что ж думаешь, вокруг тебя пожизненно люди должны на цыпочках ходить? И все вопросы решать «по-домашнему»?
Он схватил трубку. Мефистофель глядел на Храмцова и скалил коричневые зубы. «Два египетских фунта, — вспомнил Храмцов. — Околпачили нас тогда с этой трубкой. Господи, как давно это было! Словно в другой жизни…»
— У меня все.
— Будь здоров, Феденька, — елейным голосом сказал Митрич. Он вышел первым и уже в коридоре взял Храмцова под руку. — Ты на меня не очень сердишься?
— Я тебя не понимаю, — ответил Храмцов, освобождая руку. — Ты же слышал: зачем вокруг меня на цыпочках ходить? А главное — я сам этого ни от кого не требую. Да и смешно…
Они спустились в вестибюль, взяли пальто.
Лил мелкий, холодный дождь. Деревья в саду стояли голые и черные. Храмцову было неприятно шагнуть туда, на мокрый асфальт, под этот дождь, и он стоял в вестибюле, зябко поправляя шарф. Митрич же обрадовался: ему показалось, что Храмцов не спешит, чтобы наконец-то поговорить, и снова взял его под руку.
— Сядем здесь, а? — сказал он. — Я тут с Галей сидел, о тебе говорили… — Храмцов нахмурился, и Митрич поспешно перевел разговор. — Я хотел тебя спросить… Ну, мне-то ты можешь сказать, надеюсь… Почему ты так на «Перекопе»?..
Храмцов пошел к скамейке и сел. Митрич пристроился рядом. Храмцов подумал: «Здесь Галя и Митрич говорили обо мне…»
— Ты с ней видишься? — спросил он.
— С Галей?
— Ну, с кем же еще? — раздраженно сказал Храмцов.
— По телефону говорим. Неделю как не звонит.
«Неделю, — подумал Храмцов. — После того разговора со мной. Значит, я ее здорово обидел все-таки».
— Я с ней тоже говорил. Отказался от квартиры. Впрочем, все это ерунда… А с «Перекопом» — что ж? Пожалуй, даже не объяснить. Мне надо было знать, тот я работяга или уже не тот. Оказалось — не тот, вот и все.
— Погоди, — задержал его Митрич, увидев, что Храмцов встает. — Я тебе одно дело хочу сказать… Странно, конечно, в наши-то годы… А может, наоборот — хорошо.
Храмцов молча ждал. Ему показалось — Митрич волнуется. Это было непохоже на невозмутимого Митрича. А сейчас он даже вытащил платок и долго вытирал голову — вон вспотел даже или тянул время, чтобы не выпалить сразу.
— Короче говоря, я-то старый огурец и кое-чего соображаю, — сказал он. — Хорошая она женщина, Володя.
Он глядел в сторону и не видел, как дернулся Храмцов.
— Иисусик, — сказал Храмцов.
— А ты дурак, — ответил Митрич. — Ты ее пойми — разве она может к тебе первой прийти? Что ты сам тогда подумаешь о ней? Она и рада бы руки к тебе протянуть, да женская гордость не позволяет. А ты — чурбан… Ну, извини, я понимаю — все это паршиво, что случилось. Зачем же людей отталкивать от себя? — Вдруг он обнял Храмцова. — Приходи сегодня ко мне, а? Посидим, поболтаем, как раньше…
Храмцов встал, поднял воротник пальто и, не ответив, пошел к выходу на улицу — под дождь.
