Воля находится в тесной связи с чувством удовольствия и неудовольствия. Не только удовольствие и неудовольствие оказывают решающее влияние на направление воли, становясь мотивами, но также имеет место и обратное: то, что благоприятствует основному направлению нашей жизни, вызывает в пас удовольствие, а то, что ему не благоприятствует, вызывает неудовольствие. Этот процесс является первичным процессом. Он один дает нам возможность понять в некотором роде биологическое значение чувств. Подобно ощущениям, которые имеют свое биологическое значение как знаки того, что происходит во внешнем мире или в нашем организме, чувства удовольствия и неудовольствия являются знаками того прогрессивного или регрессивного движения нашего усилия, в самом простом случае, усилия жить и существовать, того, которое Гобз назвал „conatus primus“. Таким образом наши чувства позволяют нам узнать наше сокровеннейшее желание. Скажи мне, что доставляет тебе удовольствие, или что причиняет страдание, и я скажу тебе, чего ты желаешь! Эволюционистский взгляд дает возможность предчувствовать — если не ясно понимать — значение чувств.
Самые простые существа не имеют в своем распоряжении ни симптомов, ни знаков. Для них дело идет только о том, быть или не быть, жить или умереть, без предчувствования того направления, в котором течет их жизнь. Зарождение чувств удовольствия и неудовольствия указывает на высший жизненный тип, на симптомы возможности изменять направление или поддерживать и ускорять движение сообразно с требованиями жизни. Один философ сказал по этому поводу: substitution of pleasure and pain for life and death as the sanctions of conduct!8По аналогии можно применить это соображение ко всем ступеням жизни, как к самой высшей, так и к самой низшей — как к жизни наиболее идеальной, так и к жизни наиболее материальной. Везде, во всякой психической жизни предполагается основная активность в определенном направлении и вместе с ней возможность благоприятствовать ей или мешать ей.
Потребность и направление нашей природы не являются теми же самыми на всякой ступени, их история есть истинная история нашей жизни. И эта-то потребность и направление и определяют как нашу духовную, так и материальную пищу. Спиноза первый вполне ясно выразил это в словах: „Мы добиваемся, требуем, хотим или высказываем пожелание чего-нибудь не потому, что мы считаем что-нибудь хорошим, но мы считаем что-нибудь хорошим, потому что его добиваемся, требуем, хотим или высказываем пожелание9“. Впрочем эта истина — истина старая, известная уже Аристотелю и бл. Августину.
До какой степени сможет развиться и измениться первоначальное направление нашей жизни (наш темперамент, наш талант, наш характер), когда в нас пробудится сознание цели и средств — вот большой вопрос, который приводит нас помимо психологии к этике и социальной гигиене. Но надо, чтоб всякая теория признавала, что мы начинаем с известной ступени, на которую мы поставлены не самими собой, и с известными качественными и количественными предположениями, которые нам даны не нами самими. Наше первое желание настолько близко к нам, что на него невозможно смотреть, как на наше собственное произведение в том смысле, как на дальнейшее желание.
И чрез многочисленные изменения и метаморфозы пройдет черта этого первого желания вплоть до наиболее совершенных форм воли. Оно даст последним особый отпечаток и определит их тембр. Фихте поддерживал невозможное психологически: он признавал, что „момент, когда мы в первый раз узнаем, что можем пользоваться свободой, не зависит от нас“, но добавил, что „кривая, которую мы искони проводим от этого пункта, вполне на всем своем протяжении зависит от нас“10. Нельзя разделять таким внешним образом непроизвольное от произвольного — то, что дано, от того, что мы произвели сами. Мы рождаемся активными, и наша активность — даже самая возвышенная — зависит от условий нашего рождения.
По теории, которую я только что изложил, длинный ряд разнообразных явлений составляет предмет психологии воли. Но тогда естественно возникает вопрос: можно ли установить для столь разнородных явлений общее понятие?