Продолжая про себя удивляться такой чистой незамутненности образов-воспоминаний Тейта, Лес прикинул в уме, сколько ему тогда лет было. Ребенку, которого он видел перед собой, можно было дать лет пять от силы. Неужели все в таких деталях помнит? И как собаку любимую зовут, и любимые мамины цветы, и как он из лука вместе с ней стрелять учился… Это же надо, в пять лет из лука стрелять, как бог?! Ну что тут скажешь… Остается только руками развести, вот уж поистине эльфийская память, зоркость да умение… Так ладно, если б светлый был, он же темный!
От раздумий Леса отвлек мерзкий, отвратительный запах, оставлявший на кончике языка привкус плесени и железа. Запах страха… Образы потемнели, сгустились, стали смазанными, в ушах зазвенел женский крик и стоны боли. И тут он увидел это, то, что так долго и упорно искал.
Эльфийские слезы сладки
Тот прекрасный домик, светлая обитель, откуда через окно можно было увидеть луг с самодельными мишенями, огромного пса со странной кличкой Кит, носившегося по поляне, навсегда исчез. Маленький сказочный мирок, принадлежавший ему одному, ласковому зеленоглазому малышу, мирок, в котором у него была собственная принцесса, верный конь (это Кит), смертельное оружие, а самое главное — счастье, огромное, всепоглощающее счастье, которое не могла вместить маленькая, ясная, светлая душа ребенка.
Желтые маргаритки и анютины глазки — любимые мамины цветы. Он излазил всю округу в поисках этих цветов и нашел-таки огромную поляну, где они росли. Кит, его неизменный спутник, сопровождал его в каждом таком походе, пока очаровательный малыш с грозно нахмуренными бровками крался в высокой траве, полз на животе, целясь из своего лука в неизвестного врага.
Тот день был самым обычным. Когда он уходил, мама пела, сидя у окна и вышивая очередную рубашку. Она никогда не покупала ему одежду в деревне, всегда шила сама. И учила не брать ничего у людей. И рубашечки, выходившие из-под ее заботливых рук, были такими тонкими, такими невесомыми и легкими, совсем не стеснявшие его свободы и почти не ощущавшиеся на коже. Носить их было одно удовольствие. А как она готовила! О боги. Тейт бы вообще из-за стола не вылезал. Озорная мордашка, испачканная в маминой каше, вызывала у женщины улыбку.
Он очень любил сидеть вечерами у ее ног, пока она сидела в кресле у окна и читала ему сказки о каких-то сказочных созданиях. Она и сама казалась ему прекрасным сказочным созданием. Они почти никогда не выходили в город или деревню, старались как можно меньше сталкиваться с людьми. Но каждый раз, когда такие встречи происходили, Тейт не мог не заметить, как смотрели эти чужие существа на его прекрасную мать. Грязно. Угрожающе. Некоторые с отвращением, некоторые — каким-то омерзительным, гадким, липким взглядом. Тейт не понимал, почему они так смотрят. Ведь его мама никогда не была для него высокородной эльфийкой, прекрасным гордым существом, холодным и отчужденным, не привыкшим проявлять бурные эмоции. Никогда она не была для него и объектом низменных человеческих чувств, что проявляли эти гадкие люди. Нет, для него она была самым близким существом на свете — мамой. Родной, теплой, любимой, ласковой, нежной и заботливой, любимой, обожаемой мамой. Тейт никогда не уставал любоваться ею. Трогать длинные блестящие черные волосы, свивающиеся в изящные локоны, любоваться длинной тенью, отбрасываемой на бледные щеки пушистыми черными ресницами. Любоваться чистой светлой кожей, не оскверненной ни единым пятнышком или родинкой. И даже когда мама злилась — а злилась она страшно, Тейт ее сердить не любил, — она была прекрасна. Он помнил случай, когда в лесу на него напал волк. Мама бросилась, как тигрица, защищать его, и тогда ее красивые зеленые глаза опасно потемнели, выросли маленькие клыки. Она шепнула что-то, оскалилась, и волк убежал. Мама очень злилась, потому что он успел его царапнуть. И ночью долго обнимала, целовала, даже плакала…
Тейт тогда поклялся себе, что никогда больше не будет так рисковать собственной жизнью и без спросу уходить глубоко в лес. Мама была его всё в этом огромном враждебном мире. Она учила его не доверять людям, учила полагаться только на самого себя, а когда ему стукнуло шесть лет, принесла кучу книжек и разложила перед ним. Пыталась вложить в него знания своего народа, но наглядно показать не могла. Тейт тогда не понимал, что мама пыталась ему объяснить, а она неожиданно взяла и расплакалась. Долго плакала, а он сидел, трогал ее черные локоны, сам едва сдерживая слезы, и шептал: «Мама, мамочка, ну успокойся, я же рядом…»
— Нельзя вернуться, Тейт, мой малыш, понимаешь? — шептала она, роняя хрустальные слезинки на их ковер в гостиной. — Не могу тебя защитить, не могу даже элементарного заклинания сотворить! И мы вынуждены прятаться от этих мерзких смертных, бежать, бежать без оглядки… Как же надоело, Тейт, я так хочу для тебя большего!
Малыш хлопал ресницами, ничего не понимая. Ему-то было хорошо. Он растерянно гадал, почему мама расстроилась. Из-за книжек?
