Порез полностью

– Кэлли, – говоришь ты. – О чем беспокоится твоя мать?

– Обо всем.

У тебя такой вид, будто ты хочешь еще о чем-то спросить, так что я продолжаю.

– Она больше не водит машину. Ее страшно пугают грузовики. Папе приходится возить нас везде.

– Понятно.

Интересно, правда ли тебе понятно, – как мы сидим в машине, пристегнутые, окна плотно закрыты. Даже если день хороший (особенно если день хороший). Так никакая пыльца, или споры, или пылевые клещи, или выхлопные газы не попадут в нашу машину, в нашу тихую, стерильную машину.

– Можешь рассказать мне об этом?

– О чем?

– О тех периодах, когда Сэм был в больнице.

Я хлопаю глазами. А что, мы разве говорили о тех периодах, когда Сэм в больнице? Или ты что-то сказала, а я прослушала? Я подцепляю край бинта на руке и слегка тяну. От повязки отделяется одна-единственная стерильная белая нитка.

– Типа о чем? Что бы вы хотели узнать?

– Скажем, что ты делаешь, когда твои родители с Сэмом?

Я скатываю ниточку в крошечный, крошечный шарик.

– Не знаю. Уборку.

Ты ничего не отвечаешь. Шарик теперь микроскопический.

– Вытираю пыль. Мою все. Пылесошу. Нам много приходится пылесосить.

Ты по-прежнему ничего не говоришь. Шарик такой малюсенький, что я теряю его.

– Чищу фильтры – уловители пуха. У нас на вентиляции везде стоят специальные фильтры из-за Сэма. Как-то раз я разобрала все мамины купоны. Всякое такое, скучное.

Наступает долгое молчание. Я пытаюсь нащупать шарик рядом с собой, прислушиваюсь к гудению НЛО, смотрю на часы.

– Иногда, если им надо быть с братом, смотрю телевизор.

– А что ты смотришь?

– Эм… Не знаю. Кулинарный канал… «Службу спасения 911»[10].

– Чем тебе нравятся эти передачи?

– Не знаю.

Минутная стрелка опять прыгает вперед, пока ты ждешь, чтобы я придумала ответ получше.

– «Служба спасения 911»… – говоришь ты. – Есть ли что-то особенное в этой программе, почему она тебе нравится?

Я пожимаю плечами.

– Нет. – Потом: – Ну да, наверное. Не знаю.

Ты поднимаешь одну бровь.

– Наверное, это из-за… Наверное, то, что, когда людей там спасают, это обычно происходит благодаря какому-нибудь ребенку, заметившему что-то странное. Или собаке. Или соседу.

Ты что-то записываешь в блокнот.

– И всегда счастливый конец: когда человека спасли, все становится хорошо.

Я прислушиваюсь к шуму машин вдалеке на трассе и изучаю трещину на потолке. Тут, как и в больничной палате Мадлен, где она лежала с аппендицитом, «в штукатурке треснутой тоже водится заяц – вот интересно-то»[11]. Я рифмую треснутой и интересно-то снова и снова, пока не запутываюсь, что первее.

– Как давно Сэм заболел астмой?

Я подпрыгиваю, как обычно бывает на треке, когда судья взводит курок у стартового пистолета и орет «На старт!».

– Кэлли?

Мышцы на бедрах дергаются, стопы потеют. Я прижимаю ладони к ногам, чтобы унять дрожь. Не помогает.

– Год назад, может, немного больше. – Я стараюсь, чтобы слова звучали обыденно, даже скучно.

– Год назад, – повторяешь ты.

Я сползаю вперед по дивану, готовая рвануть отсюда.

– И кто присматривал за тобой, пока родители были в больнице?

Я сижу на самом краешке дивана.

– Я сама за собой присматриваю.

Ты больше не сидишь со скрещенными ногами, ты закрываешь ручку колпачком и говоришь, что я хорошо поработала. Я смотрю на часы. Наше время вышло пять минут назад.

По дороге из твоего кабинета я прохожу мимо гостиной. Голос из телешоу соперничает с тунц-тунц настольного тенниса. Я втягиваю голову в плечи и крадусь мимо. Но когда я оказываюсь около двери, маленький белый мячик выскакивает из комнаты, катится по коридору и останавливается у моих ног.

– Эй, ЛМ, – окликает меня Сидни. – Принеси, а?

Я разглядываю мячик у своих ног, потом разрумянившееся веселое лицо Сидни.

– Пожалуйста!

Она широко улыбается.

Я наклоняюсь и поднимаю его. Все равно что поднять воздух – такой он легкий. Очень мелкими шагами я пересекаю коридор, прохожу в гостиную, ни на секунду не отводя глаз от мячика, который катается туда-сюда у меня на ладони, и я все жду, когда он свалится и поскачет обратно в коридор к входной двери.

Сидни подхватывает мячик у меня с руки.

– ’Пасиб’, – говорит она через плечо.

Моя рука внезапно пуста. Я не знаю, что делать дальше.

Сидни замечает это.

– Партейку? – Она протягивает мне свою ракетку.

Я оглядываю комнату. Дебби и Бекка занимают кресло: Дебби на сиденье, Бекка на подлокотнике. Тиффани, как всегда со своей сумочкой, с другой стороны теннисного стола и держит вторую ракетку. Тара стоит у доски и записывает счет.

– Можешь просто посмотреть, если хочешь, – говорит Сидни. И показывает на пустой стул.

– Давай, – говорит Тара.

Расстояние до пустого стула кажется очень большим – придется сделать много шагов. Дверь гораздо ближе. Я мотаю головой и поворачиваюсь, чтобы уйти, понимая уже по ходу, что ошиблась. Путь до двери занимает целую вечность.

– С чего бы ты хотела начать сегодня? – говоришь ты.

Я размышляю.

– С Сэма. Можно еще поговорить про Сэма?

– Конечно.

Но я не могу придумать, что сказать про Сэма.

– Я рассказывала вам про его хоккейные карточки?

Ты отрицательно качаешь головой.