Порез полностью

Пока они договариваются об условиях обмена, Тиффани поворачивается к Дебби, чтобы рассмотреть картинку. Дебби прикрывает ее рукой, но слишком поздно.

– Зачем ты все время это делаешь? – спрашивает Тиффани у Дебби.

– Делаю что?

– Рисуешь худых людей.

Сотрудница возвращается, громко покашливая.

Тиффани разворачивается обратно; все возвращаются к своим занятиям.

Дебби ошарашена. Она откладывает кальку и разглядывает модель в журнале. Потом пролистывает свой блокнот. Один за другим следуют изображения высоких стройных женщин в модной одежде. Она доходит до последней страницы и поднимает взгляд. Никто, кроме меня, не видит. У Дебби слезы на глазах.

Я быстро отворачиваюсь, но Дебби знает, что я видела. Когда я снова смотрю на нее через несколько секунд, она уже укрывает своим свитером Бекку, подтыкая края, как делают матери. Когда я только попала сюда, Дебби пыталась со мной разговаривать; она даже предложила мне кусок пирога, который прислала ее мама. Но сейчас, скорее всего, я уже отпугнула ее.

Дебби натягивает Бекке свитер до самой шеи, невероятно бледной и хрупкой шеи, закрывает свой блокнот и пялится в пустоту, пока сотрудница не отпускает нас.

Когда вечером я иду чистить зубы, Рошель, дежурная по туалетам, сидит, склонившись над своим журналом. Кто-то в кабинке за моей спиной нажимает на ручку смыва. Бачок хрипит, а потом с грохотом сливает воду. В воздухе кислый запах рвоты.

Бекка выходит из кабинки, на ней махровый халатик со щенками, а на ногах пушистые тапочки в виде щенков. Дверь кабинки с лязгом захлопывается за ней. Потом ее лицо отражается в зеркале рядом с моим. Она вытирает уголки рта туалетной бумагой.

Когда Бекка выплывает из туалета, я краем глаза наблюдаю за Рошель. Она читает, и ее губы непроизвольно шевелятся; она даже не замечает, как Бекка проходит мимо нее.

На следующий день Аманды нет на завтраке. Это событие, потому что ходить в столовую обязательно, даже если у тебя нет пищевых затруднений. Дебби ушла к дежурной по столовой узнать, в чем дело.

– Дебби заколебала лезть везде, – говорит Тиффани.

– Она просто пытается помочь, – говорит Бекка.

Тиффани закатывает глаза; я вожу пальцем по металлической полоске, окаймляющей столешницу, и замечаю, что она немножко болтается.

Раздается звонок: завтрак закончен. Кругом стук, и лязг, и жалобы, народ поднимается и расходится, куда там им надо.

Наша группа задерживается, мы ждем Дебби. Она торопливо идет к столу, и мы все подаемся вперед послушать, что выяснилось.

– Ее застукали, – шепчет Дебби. – Она резалась.

Щеки у меня вспыхивают, я натягиваю рукава и таращусь на свои колени.

– Ффу, – говорит Бекка. – Гадость какая.

– Заткнись, – говорит Сидни. Я не поднимаю глаз, но мне кажется, она сказала это из-за меня. – Так а где она?

– В «Чуинги», скорее всего, – отвечает Дебби.

– Откуда ты знаешь? – говорит Сидни.

– Я слышала, что ей прописали уколы, – говорит Дебби. Она драматично понижает голос. – Успокоительные.

Дежурная по столовой подходит к столу и говорит, что нам пора уходить, иначе получит выговор. Мы собираем свои подносы и направляемся к окошку сдачи грязной посуды. Я, как обычно одна, тащусь за Тиффани и Сидни.

– И они еще называют психами нас – только потому, что мы любим кайфануть, – говорит Тиффани, качая головой. – Вот эта новенькая, Аманда, что она творит – это реально психоз.

Сидни оборачивается проверить, слышала ли я; я иду обратно к столу, притворившись, будто что-то забыла. Получить выговор за опоздание лучше, чем смотреть на обеспокоенное лицо Сидни.

Ты сидишь в своем кресле, чистый лист бумаги наготове.

– Что-то я сегодня не в настроении для разговоров, – говорю я.

Ты киваешь.

– Ладно, – говоришь ты.

Мы сидим так какое-то время, я рассматриваю столб слабого зимнего солнечного света, ты изучаешь какую-то папку.

– Это моя? – говорю я.

– Да.

Я возвращаюсь взглядом к солнечному пятну; прихожу к выводу, что оно имеет форму ромбоида.

– И что в ней?

– В твоей папке? Не густо.

Я сижу совершенно неподвижно.

– Немного базовой информации о тебе, анамнез, школьный отчет.

За окном проплывает облако; ромбоид исчезает.

– А кто писал школьный отчет? – говорю я.

Ты открываешь папку.

– Некая мисс Мэги́, – говоришь ты. – Школьная медсестра.

– Она замещала.

– О.

Солнечный свет опять льется сквозь окно; ромбоид превратился в обычный параллелограмм.

– Это же она обнаружила, что ты режешь себе руки, да?

– Она называла меня «зайка», – говорю я. И сразу же жалею, что сказала.

– Зайка?

– Не важно.

Я ищу зайца в трещине на потолке, но он не находится.

– Она носила сандалии и носки, – говорю я.

– А что еще ты помнишь?

– Она сказала, что ее постоянная работа – в центре реабилитации для наркоманов. Она сказала: «Там все выплывает наружу». Она была такая, типа хиппи.

Ты ждешь, не продолжу ли я.

– У меня раньше болел живот. И постоянная медсестра все время отправляла меня обратно в класс.

– А эта, замещающая? Эта мисс Мэги?

– Она сказала: «Тебя что-то беспокоит, зайка?»

Ты чуть-чуть улыбаешься.