Порез полностью

– Мама послала мне штуковину с именем, – говорю я наконец. – Я же рассказывала, что она занимается всяким рукоделием, да?

Ты киваешь.

– Она сделала эту штуковину, чтобы я повесила ее на дверь. Мое имя. Тряпичное. Лоскутное.

Штуковина с именем кажется такой нелепой, что ее невозможно описать.

– Это украшение? – говоришь ты.

– Ага, наверное.

– Мм-хм.

– Маме нужны спокойные занятия, – объясняю я.

– Да, – говоришь ты. – Ты уже упоминала об этом. Что ей нужно много отдыхать.

В мгновение ока я становлюсь человеком, который чувствует себя усталым. Измотанным в край.

– А можно сейчас закончить? – говорю я.

– Да, конечно, – говоришь ты, слегка улыбаясь. – Наше время и так почти вышло.

Время для работы в Классе почти закончилось. Дебби что-то пишет у себя в дневнике. Сидни слушает музыку. Все остальные спят. Я учу наизусть химические термины: осмос, обратный осмос.

Сидни вытягивается через проход, разделяющий наши парты, размахивая сложенной запиской. Она показывает на Тару. Я сразу понимаю, что она просит меня передать записку Таре, и беру бумажку без раздумий. А потом уже вижу проблему. Тара крепко спит, положив голову на руки, затылком ко мне.

С минуту я наблюдаю, как Тара дышит, пытаюсь решить, что делать, потом перегибаюсь через ряд и сую записку ей под локоть. Она не реагирует. Я смотрю на Сидни, которая бесшумно хихикает, прикрыв рукой рот. Уголки моих губ загибаются вверх; я прикусываю щеки и снова оборачиваюсь к Таре.

Я тянусь к ней и вытаскиваю записку из-под локтя. Она по-прежнему не реагирует. Сидни почти бьется в конвульсиях, стараясь не расхохотаться; лицо у нее красное как свекла. У меня в груди ощущение, будто я сейчас взорвусь. Я сглатываю, а потом из меня вырывается звук, напоминающий шум выходящего из шарика воздуха.

Тара подскакивает. Сидни хохочет в голос, словно это самое смешное, что она видела в жизни. Я знаю только, что моя рука дрожит, когда я передаю Таре записку.

– Спасибо, – шепчет Сидни.

– Не за что, – говорю я.

Не за что. Такое говорится на автомате. Такое можно сказать, при этом как бы ничего не сказав.

Я вхожу и закрываю за собой дверь. Прежде чем ты спросишь меня, о чем я хочу поговорить, я показываю тебе карточку с Уэйном Гретцки.

– Это любимец Сэма, – говорю я.

Ты улыбаешься.

– Ты рассказывала, что он очень любит эти карточки, – говоришь ты.

Я сажусь, опираясь на спинку дивана; ноги торчат, не доставая до пола. Я сдвигаюсь вперед; спина сразу напрягается.

– Ага, но, вообще-то, он не играет в хоккей. Просто рассматривает карточки.

Ты киваешь.

– У него есть такой настольный хоккей. Я ему собирала. Там пластиковые игроки на палочках, которыми ты управляешь, знаете?

Я не уверена, что ты понимаешь, о чем я говорю, но сейчас слова как-то сами льются и льются.

– Ему подарили на позапрошлое Рождество. Инструкция на десять страниц. Типа «вставьте скобу А в прорезь Б, закрутите В в отверстие 22».

– Звучит сложно, – говоришь ты.

– Ага, на коробке было написано «Сборка осуществляется взрослым». Но моих родителей не было дома. Мама уехала навестить бабулю в доме престарелых.

– Так ты все собрала сама?

– Да ерунда. – Это похоже на хвастовство, так что я рассказываю остальное. – Я разозлилась на Сэма. Я почти никогда не злюсь на Сэма.

Ты наклоняешь голову вбок.

– Он косо прилепил наклейки. – Звучит так глупо, так неважно. – В инструкции говорится, это последнее, что надо сделать.

– И это рассердило тебя?

– Может быть. Немного, – говорю я. – Я вела себя мерзко.

– Что именно ты сделала?

У тебя в голосе легкое недоверие, как будто ты не можешь вообразить, что я могу быть мерзкой.

– Наорала на него.

Я проверяю твою реакцию. Ты выглядишь спокойной, как обычно.

– Он заболел. – Я роняю слова себе на колени, потом поднимаю глаза.

Ты киваешь.

– Его пришлось увезти в больницу, – говорю я.

Ты смотришь на меня обеспокоенно; я не хочу, чтобы ты так смотрела.

– Знаете, что Сэм сказал? Он все еще верил в Санту. Он сказал, он злится на Санту за то, что тот не собрал игру сам. Я сказала, может, Санта был очень занят. Тогда Сэм сказал: «У него для этого эльфы есть».

Я улыбаюсь, думая, как это смешно, когда такое говорит маленький ребенок.

Ты тоже чуть улыбаешься. Я решаю рассказать побольше.

– Он прилепил наклейки, когда я не смотрела. Они все сморщились. И те наклейки, которые должны были идти на форму игроков, он налепил на табло, где счет. Я сказала ему, что он все портит. Он спрятал оставшиеся наклейки за спиной, а потом начал реветь.

Я не смотрю, какая у тебя реакция; я не отвожу взгляда от зайца на потолке и продолжаю:

– Я не обращала внимания. Продолжала собирать игру. А он все плакал и плакал. Потом он потянул меня за рукав и сказал, что не может дышать. У него были такие большущие глаза, и он издавал такие страшные звуки, такие влажные хрипы шли из груди, будто он тонул изнутри.

Я рву платочек у себя на коленях и решаю перескочить через следующую часть истории.

– Его отвезли в больницу. Они только после полуночи домой вернулись…

– Прости, что прерываю, Кэлли. – Ты подалась вперед в своем кресле. – Кто отвез его в больницу?