Порез полностью

– Ладно, – говорю я. И потом: – На самом деле у меня полно подавленной агрессии по этому поводу.

Он выглядит ошарашенным, потом я смеюсь, и он смеется, и я мысленно благодарю Аманду, которая знать не знает, как она выручила меня.

– По крайней мере, ты привез маму и Сэма в день посещений, – говорю я.

– С чего ты это взяла?

– Не знаю. Просто вычислила…

– Ну, я не привозил…

Он смотрит в зеркало заднего вида, перестраивается, возвращается к разговору.

– Она сама была за рулем, – говорит он.

– Правда?

– Правда.

Я воображаю, как мама ведет машину: мучительно медленно, она и Сэм пристегнуты ремнями безопасности, мама подалась вперед, ее руки крепко вцепились в руль.

– Ух ты, – это все, что я говорю.

– Сейчас все… немного поменялось, – сбивчиво говорит он.

– Что ты имеешь в виду?

– После того, как ты… уехала, ну, в… как вы там это называете? В «Псих-ты»?

Я ухмыляюсь – смешно слышать это от папы.

– Мы стараемся стать лучше, – говорит он. – Твоя мама и я. Я, э-эм, стремлюсь чаще бывать дома.

Я не очень-то могу представить его в кухонном уголке, где мама рукодельничает, а Сэм раскладывает карточки, но я хочу ему верить, потому что, кажется, ему нужно, чтобы я поверила.

Мы на светофоре. Папа смотрит на меня, вглядывается в мое лицо. Сзади сигналят. Папа, вздрогнув, снова смотрит в зеркало заднего вида; он как будто забыл, что мы на загруженной трассе.

Когда мы подъезжаем ко входу в «Псих-ты», я прошу папу еще раз объехать квартал, прежде чем идти внутрь. Он отпускает педаль газа, и машина медленно проезжает дальше. Мы неспешно минуем несколько разбросанных там и сям домов, поворачиваем за угол, плавно движемся вдоль жилого комплекса.

Я прижимаю к себе коробку с пончиками и представляю, как встречусь с остальными. Часы на приборной панели показывают 19:12. Прошло всего несколько часов с моего побега, хотя кажется, что прошли дни. В 19:12 все в Классе. Сидни, и Тара, и Дебби. Даже Аманда. Руби патрулирует коридор в своих скрипучих туфлях. И внезапно мне хочется оказаться там. Немедленно.

– Все нормально, – говорю я папе. – Можем идти.

Я сижу в холле перед кабинетом миссис Брайант, по-прежнему с коробкой пончиков на коленях, а папа пошел внутрь объясниться. Пока мы шли с парковки, я поделилась, что боюсь, как бы меня не отправили в «Чувихи» или не вышвырнули вон. «Я разберусь с этим», – сказал он тогда. Я вспомнила совет Пегги и решила послушаться, позволить ему быть отцом, а себе – просто ребенком.

Когда он выходит из кабинета вместе с миссис Брайант, я замечаю, что волосы у него все еще взлохмачены от ветра; мне хочется срочно позаботиться об этом, раздобыть расческу и аккуратно уложить их, но по выражению лица миссис Брайант я догадываюсь, что мне сейчас следует беспокоиться о более насущных вещах.

– Ты заставила нас поволноваться, – говорит она, когда мы все усаживаемся.

– Извините. – Я понимаю, что вежливость требует произнести это.

– Что ж. – Нечто вроде улыбки мелькает на ее лице. – Я рада, что ты вернулась.

– Я тоже. – И внезапно я говорю это очень искренне, от всего сердца.

Они смотрят на меня так, словно не до конца понимают, и я изо всех сил пытаюсь подобрать слова, которые объяснят им, что я имею в виду.

– Я… я хочу… я хочу… – И тут до меня доходит, чего мне так сильно хотелось в тот день, когда Тиффани уехала домой, в тот день, когда я впервые почувствовала весну, когда представляла детей на великах, и отцов с барбекюшницами, и матерей с лимонадом. – Я хочу выздороветь.

Папа принимается хлопать по карманам, как будто что-то ищет. Но я знаю, что он просто пытается не заплакать. Я улыбаюсь ему, потому что твердо знаю: это не повод для слез.

Папа и миссис Брайант разговаривают про даты, страховки и прочие взрослые штуки. А я сижу и думаю только о том, как я вернусь в спальное крыло и выясню, можно ли угостить всех пончиками.

А потом, завтра утром, первым же делом я пойду к тебе в кабинет. И расскажу все.

Я входила в закрытое отделение с некоторым трепетом. Девочки по другую сторону двери находились здесь потому, что совершали опасные действия с острыми предметами: осколками стекла, канцелярскими и самыми обычными ножами. Мои друзья ставили под сомнение разумность решения об этом визите. Но те девочки были не опасны для других: они причиняли боль только себе.

Я переживала, поскольку только что закончила рукопись как раз о такой девочке, режущей себе руки, но сама я никогда не делала ничего подобного. Я была уверена, что девушки сочтут меня шарлатанкой и позершей – кем-то, кто пользуется их болью в корыстных целях. Я работала над книгой больше двух лет, но приготовилась выкинуть ее в мусорное ведро, если девочки скажут, что у меня нет права рассказывать их историю.

Они подходили ко мне одна за другой. С любопытством и тоже нервничая. И одна за другой рассказывали мне свои истории. Истории об ужасном насилии, совершенном по отношению к самим себе. Но больше всего меня поразило, сколько страданий приносили им изоляция и то, что они были вынуждены хранить свои тайны.