Порез полностью

Но ее уже нет, она ставит гигантский кофейник для фильтр-кофе в гигантскую кофемашину, обслуживает какого-то бизнесмена, который заказал большой черный кофе навынос.

Я делаю маленькие глотки, пытаясь растянуть воду на подольше. Я пытаюсь силой воли унять дрожь; не получается. Пегги все поглядывает на меня, а я старательно делаю вид, что не замечаю. Она вытирает стойку тряпкой. Я обхватываю себя руками. Краем глаза я вижу, как она кивает сама себе, словно приняла важное решение. Она щелкает выключателем какой-то большой машины на стойке, та оживает.

И вдруг Пегги стоит передо мной с чашкой горячего шоколада, сверху – лихо закрученная горка сливок.

– Думаю, вот этого тебе хочется, – говорит она. Она ставит на стойку передо мной еще одну чашку, наливает туда немного кофе, делает глоток. Еще один.

– Убежала?

Я размышляю, вызовет ли она полицию. И гадаю, не оказывался ли тут кто-то еще из «Псих-ты». И выгнали ли их после этого. Или отправили в «Чувихи».

– Типа того, – говорю я.

Она выдыхает на манер Сидни, когда та пускает колечки дыма.

– Как вы догадались? – говорю я.

Она вскидывает подбородок.

– Ты без куртки. На улице слишком прохладно, чтобы разгуливать без верхней одежды. – Она улыбается. – Сдается мне, ты ушла откуда-то в большой спешке.

Я беру чашку с горячим шоколадом обеими руками, надеясь, что тепло от нее перейдет в меня.

– Куда направляешься? – говорит Пегги.

– Никуда. Домой, наверное.

Я пожимаю плечами и таращусь на поднос с кремовыми пончиками.

– Хочешь один такой? – говорит она.

– Да нет, не надо, – говорю я. Затем: – У меня нет денег.

Она вынимает лист вощеной бумаги из маленькой коробки, берет сливочный пончик, кладет его на тарелку и ставит передо мной.

– За счет заведения, – говорит она.

Открываются двери, входит семья. Пегги помогает им выбрать дюжину пончиков с собой. Мужчины на другом конце стойки расплачиваются, приходят и уходят еще какие-то люди, пока я ем свой пончик и пью горячий шоколад.

Пегги возвращается ко мне, потягивает свой кофе, чешет нос.

– Холодно, – говорит она, чуть высовывая язык. Она рассматривает меня. – Кто-нибудь знает, где ты?

– Папа. Он уже едет.

Она кивает, очевидно довольная ответом; я одновременно немного горжусь и немного смущаюсь.

– Слушай, – говорит Пегги. – У меня есть ребенок. Он уже вырос. Но он все равно мой малыш, понимаешь?

Она говорит это так убежденно, что мне остается только сказать «да», хотя я не до конца уверена, что понимаю.

– Он по-прежнему позволяет мне посуетиться вокруг него, как детстве. – Она улыбается. – Когда твой папа приедет сюда, ему, возможно, захочется посуетиться вокруг тебя. – Она отхлебывает кофе. – Позволь ему.

Когда я вижу в витрине отражение знакомой белой машины, я все еще не согрелась, даже после второй чашки горячего шоколада. Машина резко тормозит, папа выскакивает оттуда и делает три длинных быстрых – почти бегом – шага к двери. Он без куртки, и ветер лохматит и раздувает волосы у него на голове.

Потом он внутри «Данкин Донатс», а я внутри теплого темного объятия, объятия, которое пахнет лосьоном после бритья, и спреем для разглаживания, и домом. Он весь дрожит, а я наконец не дрожу.

Вот он отстраняется, и вид у него смущенный. Он опускает взгляд и хлопает себя по карманам, словно ищет что-то, и я замечаю, что волосы у него на макушке поредели еще больше. Он поднимает глаза, и они мокрые; это разрывает мне сердце.

Он пододвигает виниловый стул к моему.

– Не возражаешь, если я присяду?

– Да. В смысле, нет. Не возражаю.

Он садится осторожно, как будто беспокоится, что стул не выдержит его или вроде того. Он выглядит усталым и взъерошенным, волосы у него лежат как попало, словно он только что проснулся. Сейчас я чувствую смущение и неловкость из-за того, что потревожила его.

– Ты в порядке? – говорит он наконец.

– Наверное. – Я пожимаю плечами.

Момент, кажется, требует ответа получше, ну или хотя бы подлиннее.

– Ага. На самом деле я думаю, что мне стало лучше. Вот что странно.

Подходит Пегги со своим кофейником, папа говорит, да, пожалуйста, и она наливает кофе в кружку перед ним. Она окидывает его оценивающим взглядом, и я киваю, желая сообщить ей – это он, это мой папа. Она с полуулыбкой отворачивается и идет обслуживать кого-то еще.

Мы с папой прихлебываем из кружек и смотрим прямо, на горки пончиков. Стена напротив нас зеркальная, на ней розовые надписи, рекламирующие разные сочетания пончиков и кофе, и в просветах между буквами я вижу нас обоих – как мы подносим кружки ко рту и потом одновременно ставим их на стойку. Я наблюдаю, как папа прикусывает губу, затем вижу, что я делаю то же самое.

– Я позвонил туда, в то место, где ты была, и сообщил им, что ты в безопасности, – говорит он.

Я изображаю кивком спасибо.

– Ну так что, – говорит он, – отправилась на пробежку?

Выражение его лица меняется с шутливого на серьезное.

Я киваю.

– Чувствовала себя в ловушке?

Я хочу согласиться, ведь, по-моему, такого ответа он ждет. Но я не могу сказать «да», поскольку убежала вовсе не из-за этого. Я пожимаю плечами.