Я заходил в него недавно. Именно в свой подъезд. Да, на многих квартирах новые двери, многие окна у дома пластиковые. Но всё же есть двери и окна, поставленные изначально, до моего рождения. Они такие же, как были. И запах в подъезде тот же. И перила на лестнице, и ящики счётчиков. Я их помню прекрасно! Они такие же, как были. О, как умели строить в эпоху моего рождения! Теперь так не умеют.
Видите, как я давно живу. А изначально эти дома были рассчитаны максимум на сорок лет эксплуатации. При этом их сразу строили старыми. Парадокс! И они стоят и стоят. А люди в них живут и живут… Чудеса, да и только!
Я первые годы прожил на улице Лётчика-космонавта Терешковой, учился в школе, которая не носила имя, а боролась за право носить имя Юрия Гагарина, потом победила в этой борьбе, и я гордился. Космонавты Леонов, Титов – вот были мои герои. «Союз – Аполлон»… Космическая эра!
Космонавты и могучие люди со спутниками или атомом в руках украшали в виде барельефов и мозаичных панно стены зданий, кассовые залы вокзалов, залы ожидания аэропортов, стены столовых и даже автобусных остановок.
Я вполне спокойно мог думать в свои десять лет, что не только могу стать космонавтом, но и полететь на Луну. Да что там на Луну? В далёкий, бескрайний космос!
Правда, учителя объясняли, что для того, чтобы стать космонавтом, необходимо так усердно учиться и быть таким безупречным, что становиться космонавтом просто не хотелось. Но в том, что мы, наша страна, скоро полетим в неизведанные галактики, у меня сомнений не было. Писатели-фантасты в этом тоже не сомневались. XXI век был так далёк, что казался более фантастическим, чем межгалактические экспедиции. Я прикидывал тогда: сколько мне будет в двухтысячном году? 33 года! О-о-о! Это же просто бесконечно далеко! Кассиопея и альфа Центавра были гораздо ближе.
Но я так давно живу, что дожил до знания, что никуда далеко мы не полетим. Никогда и никуда. Даже на Марс. Даже снова на Луну…
Я так давно живу, что при мне на моей памяти в Кемерово пустили первый троллейбус. Все хотели на нём прокатиться из-за особого свистящего звука двигателя и для того, чтобы подивиться тому, как это чудо почему-то цепко держится за провода своими рогами даже во время маневрирования. Я помню появление двадцать четвёртой «Волги» как чуда технической мысли и роскоши. Помню, как этот автомобиль провожали взглядом люди. Никакой «бентли» или «роллс-ройс» даже на улице Магадана или Братска так никто не проводит взглядом и не почувствует обладателей этих авто совершенно особенными людьми, так же как ощущали владельцев двадцать четвертой «Волги» в эпоху моего раннего детства.
Я так давно живу, что отчётливо, подробно, до щекотания в носу помню запах первой папиной машины – зелёной «Нивы». И совсем не помню собственную третью по счёту. И четвертую свою машину тоже не помню.
У родителей был телевизор. Он стоял в углу на длинных ножках. Тот телевизор в чёрно-белом изображении принимал две программы. Тех двух телеканалов вполне хватило, чтобы я увидел и запомнил, ясно-ясно, хоккейную суперсерию матчей СССР – Канада. Мне было совсем немного лет. Но разве я не запомнил бы бой Ахиллеса и Гектора, если бы увидел его даже в столь малом возрасте, разве не разглядел бы все детали и нюансы столь великого события? Конечно бы, запомнил и разглядел. Вот и помню, хоть тогда знал цифры ещё не очень хорошо, а писал их и вовсе скверно. Второй номер – Гусев, двадцатый номер – Третьяк, семнадцатый – Харламов… Харламова звали Валерий, как моего папу, и это мне давало чувство сопричастности. Бобби Хал, Бобби Ор, Фил Эспозито – все они запомнились сразу. Всё в том хоккее было важно, как в списке кораблей в Илиаде… Потом было много хоккея, который перестал быть чёрно-белым и стал цветным, но за долгие годы жизни весь он превратился в какое-то мелькание без особых деталей, имён и даже цифр. Просто я живу давно.
В Кемерово моего детства в телевизоре было всего два канала. Я ясно помню мелодии, с которых начинались разные передачи. Не было радостнее музыки, чем та, что звучала перед выпуском мультфильмов, и не было тоскливее и безрадостнее мелодии, чем та, что звучала по окончании выпуска прогноза погоды вечерних новостей. Эта отчаянно печальная музыка объявляла о том, что день закончился и надо идти спать… Потом, через годы, количество программ стало быстро расти, телевизоры стали сначала цветными, а потом японскими, радость и тоска начали расплываться и уменьшаться. Но я помню абсолютную радость и полную тоску чёрно-белого телевидения.
Я не только жил в эпоху, когда почти в каждой семье самые простые и совсем необразованные люди умели делать фотографии, но и сам умел в полной темноте заправлять плёнку в фотобачок, умел разводить реактивы и при свете красного фонаря печатать фотографии при помощи фотоувеличителя. Я помню чудо появления лиц на фотобумаге, опущенной в ребристую ванночку с проявителем.