А герои «Иронии судьбы» давно младше меня. Во как я давно живу!
Я старше подавляющего количества героев античных мифов, исторических хроник и летописей. Герои великих романов, поэм, пьес и даже опер уже младше меня. Чацкий, Онегин, Пугачёв, граф Монте-Кристо, мистер Пиквик, Шерлок Холмс и доктор Ватсон, Отелло, Атос и Портос, гоголевские помещики, Чичиков, Обломов и даже старуха-процентщица младше меня. Герои пьес Чехова практически все, кроме Фирса, – младше. Я так давно живу, что моими сверстниками становятся король Лир, Фамусов и Городничий. Хотя надолго ли?
Про великих полководцев, писателей, поэтов, которые не прожили так долго, как я, даже говорить не буду.
Я так давно живу, что захватил стародавние времена, в которые сам, один, с первого класса ходил в школу. Пешком. Через две проезжие дороги. И сам возвращался. Я проводил без присмотра взрослых очень много времени, забирался на стройки, в карьеры и котлованы, убегал в поля за окраину, лазил на чердаки и крыши, ходил на железнодорожные пути, чтобы подложить под поезд гвоздь или монетку. Я играл во дворе в банки и ножички, плавил свинец, устраивал огненные капельницы из пластиковых бутылок, жевал гудрон, делал взрывчатку из карбида, селитры и порошка для серебряной краски, воровал куски алюминиевого электропровода для того, чтобы делать пульки для рогатки, не думая об электрическом токе. Я стрелял этими пульками в людей, которые стреляли в меня, не боясь за глаза. Чего только я не делал!
Но это было так давно, и это была эпоха и страна, где и когда риск, конечно, был, но опасности не было.
В этой эпохе для меня и моих близких всё было взаимосвязано. Преступление было связано с наказанием, закон – с порядком. Демагогия и фальшь имели свои определённые места и назначение. Они были в киножурналах перед началом киносеансов, в газетах, наглядной агитации на стенах школы, поликлиники и прочих учреждений. Для фальши и демагогии были построены величественные здания в центре, над зданиями развевались флаги. Всё это было между собой связано и повязано.
А живая жизнь была связана со школьными переменами, тайными делами и замыслами, которые осуществлялись в глубинах школьного двора, играми. Живая жизнь была дома, куда к родителям приходили гости, она была в беседах взрослых за столом, спорах о непонятных Солженицыне и Сахарове. Живая жизнь была в веселье и строгости, в домашних праздниках, скандалах и ругани, в дальних семейных поездках к морю, в моих личных мечтаниях.
Она была в моих первых эротических фантазиях, которые случились так давно, что запомнилась только царица Египта Клеопатра в исполнении Элизабет Тейлор. Я фантазировал о Клеопатре, завидовал Цезарю и Антонию. Разве это не доказывает, что я давно живу?
Но то, что было в киножурналах, плакатах и учреждениях, не было совсем отдельным от живой жизни. Оно отдельным только казалось.
Однажды на Первое мая, любимый всеми праздник, мне, как вполне среднему в смысле школьных успехов юноше, дали нести на демонстрации по центральной площади портрет члена Политбюро товарища Пельше Арвида Яновича. Я ответственно это сделал. Как положено. Как все. А после прохождения по площади в школьной колонне я потерялся в толпе, и мне пришлось пойти одному к школе, чтобы сдать портрет. Портрет был наклеен на фанеру. К фанере была прибита тяжёлая деревянная ручка. А кругом после демонстрации шли толпы весёлых людей. Праздник. Мне предстояло пройти почти весь город, так как общественный транспорт в такие праздники не работал. Я и пошёл.
На мосту через узенькую, вонючую, ужасно грязную в те времена, теперь её очистили, речку Искитимку, которая течёт в глубоком овраге через город Кемерово, я остановился, чтобы завязать шнурок ботинка. Портрет поставил к перилам, нагнулся к шнурку, но неловко толкнул портрет локтём. Он развернулся и упал с моста. Я быстро метнулся схватить портрет, но не успел. Я видел, как фанерная основа портрета, деревянная ручка и само лицо товарища Пельше пролетели по небольшой дуге и смачно упали в жидкую грязь. С портретом всё было кончено раз и навсегда. Добраться до него не было возможности.
Меня, конечно, ругали в школе, грозили, обещали как-то наказать. Я не оправдывался, я был виноват в утрате имущества. Но, когда меньше месяца спустя в конце мая из всех членов Политбюро умер именно товарищ Пельше, я почувствовал совсем другую – бо́льшую и мистическую вину. А ещё я почувствовал связь всего со всем в том времени. Я ощутил свою ответственность за исторические процессы. И страх за содеянное тоже ощутил.