В напитанных росами футовых стебляхтравы мы стоим среди моряжеребят, кобыл и жеребят, кобыл и жеребят,повсюду на мягком склоне они по двое,маленькие дуэты звенят мелодично по холоду,ласточки вверх и вниз, их легендарныйвильчатый хвост, как байка гласит, – там молния шароваянастигла птицу, когда та летела, неся человечеству пламя.Наш друг-ирландец везет нас на «гейторе»[5]посидеть среди них. Всюду парылошадок пока еще подпирают друг дружку, пока еще трутся носамии все новое им интересно.2Две лошади, кобылы на пенсии, разделенныесдвижной дверью конюшни, трутся носами.Ни одна больше не зажеребеет,их дело теперь – просто быть лошадью. Порой,впрочем, они льнут друг к дружке, находят подругуи ржут всю ночь, чтоб ту подругуосвободили. Носы сквозь воротасоприкасаются и едва ли не слышно:Всё ль хорошо? Всё ль хорошо?3Мне никогда не быть матерью.Вот и все. Вот и вся мысль.Можно сказать, она возвращается ко мне, когда смотрю на лошадей.Что правда.Но можно сказать, что она меня навестила,пока над нами кружили, кружили ласточки,что-то насчет того мифа об их хвостах,как боги карают за щедрость.Но не слишком ли это? Я повидала кобылус ее жеребенком, а следом много кобылсо многими жеребятами, и думала попросту:Мне никогда не быть матерью.4Один жеребенок кусачий, глаз да глазза ним, когда он скалит зубы и тянетсяк мягкому месту. Он смекалист, ногасти прет на меня прямиком, словно его направляетнекое большее тяготение, а я стоюкрепко, выставляю руку вперед, трупродолговатую белую метку на лбу у него,нежностью заглушаю его потребность кусаться.Люблю его эгоизм, наш с ним эгоизм,мы с ним друг друга испытываем, ласточкивсюду вокруг нас. То и делозубы его настигают меня, он хочетчему-то меня научить, достать менятам, где больно.<p>Не самое печальное на свете</p>
