Американскую липу мотает, ошеломленную бурей,то дернет, то качнет, то просто потряхивает, будто остаткимузыки по окончании вечера перед сном на проспекты вплывают.Помню, шла как-то раз по Клинтон-стрит, напеваявновь ту строчку: Хладен Нью-Йорк, но мне нравится очень,На Клинтон-стрит музыка до самой ночи[7]. И, конечно,звучала музыка, хотя это была я и мое беспрестанное вспоминание.А здесь, теперь, что вообще предлагается?Дражайшие Тараканы Высочайшего Ранга, суровое исподнеесуровой преисподней, к советам я истово подозрительна.Каков он, тамошний мир? Поешь ли ты в тоннелях?Лучше иногда не сказать ничего.Лучше сказать: Память скачет с горы[8].Милейшая пурпурная традесканция в иле канавы, как тебе удалось?Такая отвага, такая мягкость – при всем поношенье и злобе[9].Никому неохота беспрестанно быть симпатягой. Но никому неохота быть иплевелом. Одна в Аргентине в кафе, я танцевать не хотела нисколько, скривиласьтак, чтоб говорило ни за что и ни с кем, никогда. Борхес утратил зрениес годами, и все ж иногда лучше быть незримым.Что это – быть увиденным так, как надо? Таким, какой есть? Вспышкой цвета,мазком в толпе,чем-то зрелищным, но неприкасаемым.И вот уж мира не стало. Нет ни Буэнос-Айреса, ни Сантьяго.Ни танго, ни самбы. Нет кислого писко сладкого липкогочто пробивает упрямый кирпич головы.Пишет Мистраль: Ни в чем, что нас услаждало, мы не нуждаемся[10].И все же – некая тупая жажда проникнуть в мировые городаи снова у окна сесть в кафе «Тортони» и отвергнуть приглашеньевот просто так. Теперь претерпеваем.Претерпеваем время, эту отравленную пелену крайностей – утраты, горя, расплаты.Пишет Мистраль: Ее в себе я убила: ведь я ее не любила[11]. Но я не хочу убиватьту женщину, что во мне мается. Я люблю ее и хочу, чтоб и дальше томилась она,пока не сведет ее это с ума, томление это, пока ее жажда не станет чем-товроде пылающего цветка, дерева, что отрясаетпотоки дождя, как будто просто играет музыку.<p>Где круги пересекаются</p>
