Едва Клеманс вернулась в зал для занятий, как что-то кольнуло ее в самое сердце: Тристан лежал распростертый на диване, глаза были закрыты. Забыв обо всем, она кинулась к нему.
– Что случилось? Мсье Тристан, что с вами?
Подросток разлепил веки, обведенные легкими сиреневыми кругами, потом, увидев гувернантку, смущенно выпрямился.
– Простите меня, мадемуазель Дешан, я заснул.
Ей очень хотелось сказать ему, что кольцо теперь у нее, но она решила воздержаться. Мальчик отличался такой впечатлительностью, новость могла вызвать потрясение и заставить его страдать.
– А что вы скажете о моем сочинении? – спросил он с некоторой робостью.
Последние события до того потрясли Клеманс, что она и забыла о тексте ученика.
– У вас прекрасное перо. Меня очень растрогал ваш рассказ.
Смутная улыбка озарила тонкое лицо Тристана.
– Вы и правда так думаете?
– Я бы вам такого не говорила, не будь сама в этом уверена. Вы не подумывали стать писателем?
Плечи юноши сгорбились.
– Отец пришел бы в бешенство. Он хочет, чтобы я стал врачом.
– Вам вовсе не обязательно идти по его стопам.
Туманная надежда загорелась в красивых ореховых глазах мальчика.
– Я очень рад, что моя гувернантка – именно вы, мадемуазель Дешан.
Как только поужинали, Клеманс поднялась к себе. Этот день совсем опустошил ее; она испытывала непреодолимую потребность побыть одной. Задернув шторы, она зажгла лампу, переоделась в ночную рубашку и села за секретер. Для очистки совести отперла ящичек, дабы удостовериться, что обручальное кольцо по-прежнему в конверте: оно было там.
Успокоившись, гувернантка вынула свой дневник и, несмотря на усталость, принялась добросовестно записывать в него события дня. Когда она дошла до рассказа о признании мсье Ахилла, по спине пробежал холодок. «
Подув на чернила, чтобы они высохли, Клеманс отложила дневник, снова заперла ящик и положила ключ под подушку. Взялась читать «Отца Горио», но буквы приплясывали перед глазами, веки налились тяжестью. Она сунула меж страниц закладку, положила роман на прикроватный столик, погасила лампу и заснула.
Ее разбудило легкое постукивание. Сперва ей показалось, что кто-то стучит в дверь, но она тут же она поняла: это от ветра хлопают ставни.
Выскочив из постели, она подошла к большому окну и приподняла край шторы. В саду стояла женщина в черном, ее взгляд был устремлен вверх, на башенку.
Даже не подумав переодеться в домашнее платье, Клеманс со скоростью ветра вылетела из своей комнаты.
Клеманс зажгла свечу в подсвечнике, и неверный свет выхватил из мрака силуэт незнакомки.
– Кто вы?
Женщина в черном обернулась к Клеманс, на ее лице застыл ужас. Она порывалась бежать, но гувернантка быстро преградила ей путь.
– Что вам нужно?
Женщина прижала руку к груди, как будто в припадке сердечной слабости.
– Я хотела… узнать новости о мсье Тристане.
– Вот так, посреди ночи?
– Меня выгнали, я не имею права здесь появляться.
– Кто вы? – снова спросила Клеманс. – И откуда вы знаете мсье Тристана?
Объятая страхом незнакомка, бледная как мертвец, снова попыталась бежать, но Клеманс схватила ее за руку.
– Признавайтесь!
Женщина напряженно вглядывалась в сумрак, кажется, боясь увидеть кого-то, выступающего из самой тьмы.
– Не здесь, – прошептала женщина, –
– Кто это «он»?
– Завтра, в полдень, я буду в парке Сен-Виатор, в нескольких минутах ходьбы от этого дома. Заклинаю вас, отпустите меня.
В искаженных страхом чертах незнакомки читалась такая тревога, что Клеманс стало жаль ее.
– Вы мне обещаете?
– Головой покойной матери.
Клеманс кивнула и отступила на пару шагов.
– Завтра, в полдень.
Женщина стремительно удалялась, пока наконец не исчезла во мраке. Клеманс очень хотелось последовать за ней, но она удержалась. Интуиция шепнула ей, что дама в черном явится на встречу.
Клеманс проснулась на рассвете – сон ее был полон видений, их обрывки еще колыхались в памяти. Она не помнила, как ее унесло в какое-то странное местечко, на берегу озера с зеленоватыми водами, и она не знала, как теперь вернуться к дяде с тетей; потом, как часто бывает в сновидениях, она вдруг оказалась в Сент-Эрмасе, в доме родителей. Они стояли на пороге, странно раскачиваясь туда-сюда, такие молодые, такие красивые; она махала им рукой, кричала, что вернулась, но они все так же раскачивались, не слыша ее, словно обитатели эфира, до которых не докричаться живым.