Еще до завтрака молодая женщина заставила себя написать письмо чете Куломб. Ее обязывало к этому чувство долга – но особенно еще и то, что письмо служило предлогом для выхода на почту; так ей удастся встретиться с дамой в черном тайно, не возбуждая подозрений. Возможно, такая предосторожность и была чрезмерной, но ее не покидало чувство, что за ней постоянно следят.
Утро наступало медленно, погода брала свое как будто с ленцой. Когда настенные часы в зале для занятий показывали половину двенадцатого, Клеманс сообщила ученику, что ей нужно отлучиться – сходить за покупками.
– Есть у вас любимая книга? – спросила она.
Тристан без колебаний отвечал:
– «Вокруг света за восемьдесят дней» Жюля Верна.
– Напишите мне текст о том, по каким причинам вы любите этот роман. Я прочитаю его после обеда.
Прикалывая шляпку и надевая перчатки в коридоре, у зеркала, висевшего над комодом, гувернантка заметила за собой отражение доктора Левассёра и резко вздрогнула.
– Я не хотел пугать вас, – произнес врач суховатым тоном. – Вы уходите?
Его холодные глаза так и буравили ее насквозь.
– Пойду отправлю письмо.
В душе Клеманс перекрестилась с облегчением – слава Богу, что ей хватило мудрости позаботиться о правдоподобном предлоге своего отсутствия. Спускаясь с порога дома, она чувствовала взгляд доктора Левассёра, упиравшийся ей в спину, как острие ножа.
Клеманс быстрыми шажками пошла по тротуару, с наслаждением дыша шафрановыми запахами опавших листьев, которые кружились под легким бризом. Деревья уже красовались оранжевыми и охровыми пятнами, а ветви образовывали изящный свод, заслонявший небеса. Невольно она обернулась, подумав, что за ней кто-то идет. Никого не было – только какой-то старик выгуливал собачку.
С такого расстояния дом выглядел приветливым и безобидным, но теперь Клеманс знала, что его стены, немые свидетели страданий Жанны Левассёр и ее отягощенной загадкою смерти, пропитаны ядовитой атмосферой.
Гувернантка уже вышла на улицу Бернар, сплошь состоявшую из торговых лавок и ресторанов. Она спросила у прохожей, где почтовое отделение; по счастью, оно находилось в двух шагах.
Отправив письмо, молодая женщина направилась к парку Сен-Виатор. Колокол церкви отзвонил двенадцать раз.
С первого взгляда Клеманс заметила только мать семейства с коляской и мужчину – тот сидел на скамейке, читая газету. Она пошла по аллее дальше, внимательно осматриваясь вокруг. Тогда она и увидела даму в черном, стоящую под раскидистым дубом. Клеманс подошла к ней.
– Здравствуйте.
Женщина повернулась к ней лицом. Клеманс рассудила, что ей едва ли больше тридцати, но щеки избороздили морщины, а в темных волосах, собранных в строгий шиньон, там и сям белели седые нити, словно ее преждевременно состарили заботы. Темные одежды не оставляли сомнений – она носила траур.
– Поищем местечко побезлюдней, – прошептала незнакомка, явно нервничая.
Она показала ей на скамейку, стоявшую в окружении молодых деревьев, и увлекла ее туда. Клеманс присела рядом. Последовало долгое молчание, которое женщина наконец прервала:
– Я недавно потеряла мать.
– Мои самые сердечные соболезнования, – ответила Клеманс.
Ее собеседница наклонила голову в знак благодарности.
– Меня зовут Мари Ланжевен. Я полтора года служила гувернанткой у мсье Тристана.
Когда Клеманс справилась с накатившим изумлением, то стала размышлять, что может означать такое откровение. Значит, эта женщина была связана с семьей Левассёр по работе – но это ничуть не объясняло ее троекратного появления в саду. Дама, будто угадывая ее мысли, продолжала:
– Я знаю, мое поведение кажется вам странным. У меня есть причины поступать именно так.
Ворона взмыла над прудом и с карканьем села на красный клен. Бывшая гувернантка снова заговорила:
– Когда меня наняли, мадам Левассёр уже была больна. Ухаживал за нею доктор Левассёр. И он никого не подпускал близко к жене. Он-то и решил перенести ее в башенку – под тем предлогом, что ей необходим покой.
Все это слово в слово подтверждает рассказ мадам Августы, подумала Клеманс.
– Я возражала. Здоровье мадам Левассёр все ухудшалось, я не понимала, почему доктор так стремится удалить ее на верхний этаж, ведь ей необходима была возможность в любой момент попросить о помощи, находиться в доступном месте.
Клеманс в свое время подумала о том же самом.
– Но я была всего лишь служащей, – добавила Мари Ланжевен с горечью. – Я не имела никакой власти, не могла ничего поделать.
Мари Ланжевен воздела очи к небесам – казалось, она заново переживает все это.
– Мадам Левассёр слабела день ото дня. К ней могли приходить только ее муж и мадам Августа, она приносила поесть. Больше никто не имел права видеться с ней. Даже мсье Тристан. Доктор Левассёр объяснял, что его сын и без того слишком хрупок, чтобы еще и вынести зрелище болезни.