Во время рождественского ужина взгляды всех за столом украдкой обращались к пустовавшему стулу Изабель, и, несмотря на все усилия мадам Валькур, старавшейся оживить застольные беседы, настроение снова падало, точно мертвые листья с дерева. Традиционная раздача подарков прошла безрадостно, и в первый раз за долгое-долгое время семья не пошла к полуночной мессе в церковь Сен-Виатор.
Жанна почти не выходила из своей комнаты, судьба близняшки преследовала ее как наваждение. Она отказывалась навещать ее в «тюрьме», как сама прозвала лечебницу, но глубоко и безмолвно страдала оттого, что рядом уже нет Изы, она не слышит ее голоса, хрустального хохотка, ее ребяческих шуток. Их разлучили так внезапно и грубо, что она до сих пор спрашивала себя – уж не застряла ли она в кошмарном сне; но стоило ей войти в спальню сестры, как вид пустой кровати, похожей на брошенную лодку, жестоко возвращал ее к действительности.
Мсье и мадам Валькур, опасаясь, как бы пребывание в сумасшедшем доме не испортило навсегда репутацию их дочери, убеждали соседей и их знакомых, что Изабель приняла решение поучиться в монастыре урсулинок в Квебеке, чтобы получить диплом педагога. Когда они посвятили Жанну в свою «ложь во спасение», та взбунтовалась.
– Вы заперли Изу вопреки ее воле, а теперь хотите это утаить!
Отец попытался объяснить ей, какая опасность бесчестия нависла над их семьей и ее сестрой.
– Это для ее блага.
– Вы только и твердите, что это для ее блага! Это для вашего блага, чтобы сохранить
Жанна больше никуда не выходила; она совершенно забросила игру на пианино. Если приходил Шарль, она отказывалась принимать его, веля мадам Августе сказать, что у нее приступ мигрени. Каждый день она шла в комнату сестры, как на богомолье, и каждый раз испытывала острую боль оттого, что ее там нет. Необходимость повидаться с сестрой никак не давала ей покоя.
В конце января, в воскресный день, родители Жанны решили отправиться на благотворительный базар, объявленный в доме священника церкви Сен-Виатор. Они договорились пойти туда пешком, ибо погода была на редкость мягкой для зимы.
Жанна разыскала Ахилла, он рубил дрова в сарае, примыкавшем к гаражу.
– Мсье Ахилл, хочу попросить вас об услуге.
– Заранее на все готов, мамзель Жанна.
– Мне бы очень хотелось, чтобы вы отвезли меня в Сен-Жан-де-Дьё, но прошу вас, не говорите ничего моим родителям.
Вид у слуги был весьма раздосадованный.
– Вы же прекрасно знаете, что я ненавижу лгать.
– На самом деле это вовсе не ложь. Мы просто поедем на прогулку, а ведь это правда.
Видя, что мсье Ахилл колеблется, она еще подбавила:
– Мои родители ни за что не должны были запирать мою сестру в психушку. Узнав, что я ездила туда повидать ее, они подумают, что я признала их правоту.
Сен-Жан-де-Дьё располагался в Лонг-Пуэнт, на краю острова Монреаль. Даже на машине туда можно было добраться лишь за полчаса. Весь путь до больницы Жанна воображала сестру сидящей на цепи в зловещей келье, или погруженной в ванну с ледяной водой, или стянутой смирительной рубашкой – наподобие всех тех ужасов, о которых ей приходилось читать в романах. Каково же было ее удивление, когда из окна автомобиля она увидела импозантное здание из серого камня, построенное на самой вершине холма и доминировавшее в окружающем сельском пейзаже.
Поднявшись по дороге, «форд» вырулил на аллею, обсаженную вязами и тополями. Перед глазами расстилался бескрайний, утопавший в снегу парк. Рядом с флигелем был залит каток, и люди в куртках с капюшонами, вязаных шапочках и шарфах ярких расцветок развлекались, играя в снежки. Пока что положительное описание в статье из газеты «Ля Патри», которое ей пересказал отец, казалось вполне точным. Столь буколическое зрелище заставило Жанну усомниться – уж не ошиблась ли она местом, но когда машина остановилась у крытого входа, она прочла выгравированную на фронтоне надпись «Психиатрическая лечебница Сен-Жан-де-Дьё».
Внутри длинный коридор с горшечными растениями, в ряд выстроенными вдоль стен, вел в разные корпуса. Стены были украшены еловыми венками и гирляндами из омелы. Жанна ошеломленно проследила за маленьким локомотивчиком с электромотором – он тащил несколько тележек, на которых стояли блюда с пищей, несомненно предназначенные для пациентов. Какая-то монахиня везла инвалидное кресло на колесах. Несколько больных – о чем можно было догадаться разве только по их больничным пижамам – свободно прохаживались; в добродушной атмосфере этого места ничто не напоминало сумасшедшего дома, за исключением заграждений и решеток на окнах; почти нельзя было различить – где пациенты, а где медицинский персонал.