Изабель сидела, уставившись в стену, словно глухая и слепая ко всему, что происходит вокруг. Жанна присела на стоявший рядом стул, держа младенца на коленях.
– Тристану уже десять недель. Знала бы ты, до чего хороший малыш! Почти не плачет, уже научился улыбаться…
– Ну, ты когда-нибудь видела такие прекрасные ручки?
Поняв, что Иза по-прежнему остается безучастной, она подавила разочарование и поцеловала ее в щечку.
– Мы придем еще. Скоро ты проснешься и всех нас узнаешь. И заживем мы все как раньше.
Изабель слышала удалявшиеся шаги. В ложбинках вспотевших ладоней она еще чувствовала тепло, потом заметила и крохотное человеческое существо с черными кудряшками, а над ним – другое лицо, женское и такое доброе; оно что-то говорило и улыбалось ей. Кто это? Ей показалось, что она знает ее.
Смутные обрывки образов, похожие на завитки, подымались со дна ее сознания, она вспомнила, как однажды едва не утонула: ей было восемь или девять, вода в озере темная и холодная, дно под ногами такое илистое, вдруг она поскользнулась – и вот уже вода накрывает ее с головой, глаза открыты, вокруг одни пузыри, прямо перед нею сверкает и тут же гаснет серебристая молния, она наглоталась воды, глотка и грудь горят, она задыхается, инстинктивно бьет руками и ногами, шорох волн, непривычно глухой зов «Иза, Иза», это голос папы, кто-то хватает ее за плечи, она резко всплывает, продолжает размахивать руками, как птица, потом лицо отца, склонившееся над ее лицом, кусочки голубого неба: «Господи, Изабель, как же я за тебя испугался!»
Сестра Ивонна, войдя в палату с подносом, на котором стояли стакан и флаконы с медикаментами, увидела, как пациентка, сидя в кресле, машет руками, будто пытается взлететь.
– Мадмуазель Валькур!
Монахиня поставила поднос на стол, потом, наклонившись к ней, сжала ее руки.
– Не надо вам поддаваться этим вашим приступам, иначе мне придется вас связать. Сейчас я дам лекарства, они вас успокоят.
Медсестра открыла флакон, вытрясла на ладонь одну пилюлю, потом сделала то же самое со вторым флаконом. Со стаканом в одной руке и таблетками в другой она подошла к больной и вложила лекарства ей в рот, попытавшись после этого заставить ее запить их глотком воды. Девушка задохнулась и выплюнула таблетки.
– Мадемуазель Валькур, вы неразумны. Позову-ка я врача.
Сестра Ивонна вышла. Изабель потихоньку приходила в себя, от кашля у нее на глазах выступили слезы. Она беспокойно огляделась. Комната с белыми стенами, яркое освещение, железная кровать, комод. Она не узнавала этого места, похожего на больничную палату.
Перед глазами сменялись разные картинки: привязанная к набережной лодка, ее мать в красном шезлонге, Жанна в купальнике – вот она веселится, брызгаясь водой; окруженное горными вершинами озеро – вот теперь она вспоминает, это озеро в Валь-Морене. Родители снимали там загородный домик на лето. И зов отца, услышанный из глубины вод.
Монахиня вернулась вместе с мужчиной в белом халате. Изабель боязливо застыла. Инстинкт выживания потребовал от нее молчать, не подавать виду, что она пробудилась; ее всю заполонило чувство опасности.
– Мадемуазель Валькур, надо слушаться и принимать лекарства, как вас просит сестра Ивонна, – отчитывал ее доктор. – Это для вашего же блага.
«Для вашего же блага». Слова разворошили в ней воспоминание, от которого ей больно. Где она их уже слышала? Она послушно открывает рот, позволяет сестре Ивонне вложить туда пилюли, дожидается, пока чужие уйдут, и выплевывает их в раковину.
Внутри ее черепа что-то взрывается вихрем образов и слов, их долго сдерживала какая-то плотина, и вот теперь они выплеснулись так, что снесли все преграды. Жанна. Вот чьим было лицо доброй гостьи – лицом ее сестры.
– Попытайтесь держать позу, мадам Левассёр.
Сидевшая в гостиной Жанна скрестила руки, обхватив ими колени. На шестую годовщину свадьбы Шарль сделал ей подарок – заказал ее портрет молодому художнику Венсану Готье, только что получившему диплом престижной Школы изящных искусств; его порекомендовал коллега. «Все добропорядочные семьи заказывают такие портреты. Это нынче в моде», – уговаривал он ее. Жанна согласилась неохотно. Перспектива видеть свое изображение висящим над камином казалась ей нелепой и пустой, но страстная жажда Шарля быть признанным теми, кого он сам называл «высшим обществом», была неутолимой. Сеансы позирования начались уже месяц назад.
– А можете улыбнуться пошире? – настаивал художник, держа в руке кисть.
Она слушалась его пожеланий, пусть даже скрепя сердце. Художник положил кисть на мольберт и подошел к ней.
– Вы позволите?