Он поправил воротничок ее блузки. Жанна рассмотрела его почти безусое лицо, слегка усталые глаза с длинными, как у девушки, ресницами, еще полудетскую округлость щек и вдруг отчетливо поняла, что сама-то она совершенно позабыла такую вот беззаботность, веселость юных лет. Ее детство, отрочество казались давними пережитками, упакованными в белый чехол, как отслужившая свое мебель.
– Вы знаете поэта Гийома Аполлинера?
Она покачала головой: нет. Он прочел наизусть:
– Как же это красиво, – прошептала Жанна.
В комнату влетел Шарль, обведя все вокруг инквизиторским взглядом. Жанна едва заметно попятилась.
– Что, движется работа? – бросил он.
И изучающе уставился на холст.
– Неплохо. Хотя бы не малюете каракули, как эти импрессионисты, ляпающие цветовые пятна на свои полотна как попало. Я плачу вам за портрет в реалистической манере.
Некультурность медика вызвала у молодого человека невольную улыбку.
– Стараюсь как могу, мсье Левассёр.
– Доктор Левассёр.
Он вышел, оставив после себе ощущение враждебности. Венсан Готье покачал головой.
– Ваш муж не подарок, – произнес он.
Обезоруженная прямотой молодого человека, Жанна непроизвольно бросилась на защиту мужа:
– У него есть достоинства.
– Теперь я понимаю, почему улыбаться – такой труд для вас.
– Пожалуйста, говорите тише.
Художник вернулся к мольберту и взялся за кисть.
– Во всяком случае, мне жаль вас.
«Мне жаль вас…» Эти слова, которые могли бы прозвучать унизительно, бальзамом пролились на сердце Жанны, постоянно жившей в страхе вызвать неудовольствие мужа, его осуждение или даже ярость. Наконец-то хоть кто-то со стороны оказывался свидетелем ее положения и осознавал его осязаемую реальность.
– Благодарю, – только и смогла она сказать в ответ.
Когда художник ушел и Жанна принялась помогать мадам Августе готовить ужин, в кухню неожиданно пришел ее муж.
– Жанна, мне надо с тобой поговорить, следуй за мной в кабинет.
Служанка поджала губы, подозревая, что бедняжке опять придется выслушивать хулу и поношения.
Шарль подождал, пока Жанна пройдет в комнату, и лишь потом прикрыл дверь и запер ее на ключ. Сердце у Жанны сжалось. Черты лица ее мужа застыли в одной суровой маске – предвестнице гнева, жертвой которого ей сейчас суждено стать. Она разработала целую стратегию смягчения – никогда не противоречить ему напрямую, но это срабатывало далеко не каждый раз.
– Ты позволила ему лишнего.
– Я просто сидела в кресле.
– Не держи меня за дурачка. Я видел, как ты нежно строила ему глазки.
– Я смотрела на него, позируя для картины.
– Почему он подошел к тебе так близко, что даже дотронулся? Даю руку на отсечение, вы с ним целовались!
Жанне трудно было понять нездоровую ревность мужа. Недавно она нашла письмо, валявшееся на столике у изголовья кровати, – оно было от Леонтины Комтуа, и в нем бывшая секретарша заверяла его в своей «безумной любви» к нему, желая ему поскорее бросить жену, и прочие бредни того же пошиба. После того как Жанна застигла их врасплох в компрометирующей позе – так она называла его предательство, – Шарль уволил секретаршу, и это произошло задолго до нынешнего дня, что, однако, не помешало ему продолжать с ней встречаться. Такое открытие ничуть ее не уязвило, ведь в ней уже не оставалось к мужу ни малейшего чувства, и все-таки размах его двоедушия ее ошеломил.
– Мсье Готье просто хотел поправить воротник моей блузы.
– Я тебе не верю.
– Тем не менее это правда.
– Постарайся в следующий раз вести себя с бо́льшим достоинством. Я дорожу своей репутацией.
Взгляд стоявшей у окна Изабель впитывал лучи заходившего солнца. Краснеющий диск поворачивал за горизонт. Когда Жанна в последний раз к ней приходила? Сколько прошло с тех пор – два дня, три, неделя, месяц? Время текло по кривой. Иногда ей вспоминались ручонки малютки, их нежная влажность в ее ладонях, склонившееся к ней лицо сестры.
С того посещения Жанны она перестала принимать лекарства. Избавлялась от них всегда одинаковым способом: ждала, пока сестра Ивонна уйдет, выплевывала пилюли в раковину, старательно прополаскивала рот, чтобы и следа не оставить от этого яда, до сих пор державшего в плену ее тело.
Глядя в зеркало над умывальником, она с трудом узнавала собственные черты. Глаза остекленевшие, под ними синие круги. В волосах, черных как смоль, проглядывали серые ниточки. Кто она, эта женщина? Кто занял место прежней Изабель, такой непосредственной, смеющейся от любого пустяка, пьющей жизнь, как апельсиновый сок, не размышляя, взрываясь хохотом по любому поводу, радостно искрившейся жизнелюбием…