– Если Изабель Валькур упекли в дурдом, почему ее родители объявили, что она скончалась от менингита?
– Да ведь позор же, мамзель Клеманс. Мсье и мадам Валькур хотели защитить свою репутацию и честь их дочери. Они сперва-то хотели, чтоб все думали, будто она поехала учиться у урсулинок, в Квебек, но когда потеряли все надежды на выздоровление, то и подумали, что лучше уж для нее и для семьи объявить, что ее унес менингит.
– Чудовищно же! И ее сестра ничего не предпринимала, чтобы восстановить истину?
– Был очень тяжелый разговор. Я-то в саду работал, а окно кабинета мсье Валькура открыто было, и я все слышал. Мамзель Жанна совсем из себя вышла, говорила что-то такое: «Вы не имеете права так поступать».
Гувернантка почувствовала бесконечную грусть. Как можно было запереть невинную молодую девушку в психушке и потом объявить, что она умерла? Такой низости она не могла даже предположить.
– Везите меня в психушку.
– Мамзель Клеманс…
– Сколько всего от меня скрыли с тех пор, как я в этом доме! Я уже не знаю, чему верить. Я хочу поговорить с Изабель Валькур, я хочу выяснить, у кого нет совести…
Клеманс смотрела на бесконечно длинное здание с сотнями окон, светившихся, как кошачьи глаза. Оно походило на город в городе. Ей не под силу было даже вообразить, как столько умалишенных позволяют держать себя взаперти в этом месте.
Внутри гувернантку ошеломили лабиринты коридоров, по которым сновали туда-сюда белые халаты. Вездесущий запах моющих средств здесь смешивался с запахом человеческой тоски. Спросив о пациентке по имени Изабель Валькур, она поднялась по лестнице на третий этаж, потом вышла в холл и остановилась у запертой двери, на которой висела скромная латунная табличка с выгравированным на ней именем сестры Жанны. Она постучала. Дверь открыла монахиня.
– Добрый день. Это палата Изабель Валькур? – спросила она.
– Вы родственница?
– Я новая гувернантка ее племянника. Хочу узнать о ней для него.
Сестра Ивонна заколебалась.
– Доктор Левассёр запретил любые посещения.
Этот приказ вызвал у Клеманс неподдельное негодование. Однако она решила вести себя дипломатичнее:
– Прошу вас. Я не пробуду там долго, – настаивала она.
Монахиня окинула изучающим взором молодую женщину и нашла ее вид приемлемым.
– Вот уж двадцать лет эта несчастная дама здесь. Я уже работала, когда ее сюда определили. Она такая молодая была, хрупкая как птичка. Иногда у нее случаются припадки, но я тут же прибегаю и даю ей лекарства. Ей надлежит вести себя спокойненько. Если вдруг начнет буйствовать, сбегайте за мной, я сегодня дежурная по этажу до ужина.
Монахиня закрыла дверь. Клеманс сделала по комнате несколько шагов. Все кругом белое – стены, покрывало на кровати, салфетки, развешанные в ряд над краном раковины, кружевные занавески, абажур лампы, столик у изголовья постели. Женщина, одетая в бесформенную робу, стояла у умывальника и полоскала рот. Клеманс так и осталась стоять, не зная, что делать.
Женщина отошла и села в потертое кресло. Взгляд ее был неопределенным, безразличным, под глазами лежали фиолетовые тени, как будто она уже не жила в своем теле, и все-таки, несмотря на много лет, проведенных здесь взаперти, ее честное лицо волновало своей красотой.
Клеманс шагнула прямо к ней.
– Здравствуйте.
Пациентка не ответила. Клеманс начала сначала:
– Меня зовут Клеманс Дешан. Я новая гувернантка Тристана, сына вашей сестры Жанны.
Клеманс почудилось, что в темном взгляде женщины вдруг вспыхнула искорка, но она тут же погасла, как огонек светлячка мгновенно исчезает во мраке.
– Доктор Левассёр нанял меня, чтобы заниматься с вашим племянником.
При упоминании о докторе Левассёре плечи женщины слегка сжались. Возможно, это была непроизвольная судорога.
– Мсье Тристан обворожителен, – продолжала Клеманс. – Это очень умный мальчик, с прекрасно развитой чувствительностью. И блещет по всем предметам, особенно в сочинениях по-французски.
Пациентка по-прежнему безмолвствовала, но закрыла глаза и откинулась головой на спинку кресла. Клеманс с надеждой поглядела на нее: было все-таки вполне вероятно, что несчастная понимала смысл услышанного, но не могла выразить его словами. Она стала смелее:
– Я беспокоюсь за него. Иногда он встает среди ночи, его мучают видения его матери. Потом он ничего этого не помнит. У меня ощущение, что он был свидетелем чего-то этакого, очень важного, что связано со смертью мадам Левассёр.
Женщина подняла голову и посмотрела на Клеманс. Ее взгляд был ясным и осмысленным, без малейших признаков оцепенения или робости.
– Могу ли я довериться вам?
– Разумеется.
– Это я – Жанна Левассёр.