– Ах, доброе утро! Вы уже встали? А я не знала. Думала, вы проспите до одиннадцати, потому что очень любите поспать. Вчера мы поздно вернулись домой, как вы сумели так рано проснуться? Посмотрите, какие красивые цветы! Но больше всех мне нравится этот – самый большой и самый яркий.
Говоря это, Рурико поставила крупные пурпурные, как кровь, азалии в вазу.
Сёхэй собирался ее отчитать, но слова застряли в горле, когда он услышал ее веселый лепет и радостный смех.
– Как вам спалось? – продолжала Рурико. – Я так устала после театра, что впервые за последнее время спала как убитая.
Все это Рурико произнесла с таким видом, словно понятия не имела о вчерашней сцене, и принялась завтракать, держа палочки для еды своими ловкими тонкими пальчиками.
Сёхэй не знал, как выразить ей свое недовольство. Раз она не знает о ночном происшествии, ему неловко заводить об этом разговор. На ее вопрос Сёхэй ничего не ответил, лишь нервно задвигал палочками.
Словно не замечая недовольного вида Сёхэя, Рурико продолжала улыбаться, потом обратилась к нему тоном избалованного ребенка:
– Я хотела бы пойти к «Мицукоси»! Вы не проводите меня?
– Нет, не смогу. Сегодня у меня внеочередное заседание в судостроительной верфи «Тоё».
Впервые Сёхэй был резок с Рурико.
– Вот как! В таком случае я попрошу проводить меня Кацухико-сан! Надеюсь, вы не станете возражать? – Рурико мстила мужу за грубость.
Она видела, как изменился в лице Сёхэй при упоминании имени Кацухико, но продолжала все тем же капризным тоном:
– Разве нельзя попросить Кацухико-сан? Мне скучно идти одной! И потом, когда делаешь покупки, хорошо с кем-нибудь посоветоваться!
– Возьмите с собой Минако, – холодно произнес Сёхэй. Он был рассержен, но упрекать Рурико не решался.
– Мина-сан? Но она вернется домой лишь после трех. А тогда уже поздно идти в магазин.
Улыбка не сходила с лица Рурико. Сёхэй молчал.
– Но почему мне нельзя идти с Кацухико-сан, скажите, пожалуйста?
Сёхэй снова изменился в лице. Дрожащей рукой он положил на стол палочки и, стараясь говорить как можно спокойнее, произнес каким-то чужим, осипшим голосом:
– Кацухико! Вы все время твердите: Кацухико, Кацухико! Но что, собственно, вы думаете о нем? Уже больше месяца вы живете в этом доме и могли бы заметить, – мне, отцу, даже стыдно говорить об этом, – что он идиот! Взять его с собой к «Мицукоси»[31] – значит опозорить дом Сёды. Неужели вам хочется сделать его предметом насмешек и издевательств в глазах всего общества? Я не склонен обвинять вас в преднамеренности, но раз вы вошли в нашу семью, то могли бы проявить больше чуткости и не афишировать, что сын Сёды слабоумный!
Рурико слушала мужа спокойно, даже бровью не повела. Когда же он кончил, она, широко раскрыв от удивления глаза, сказала:
– Ах, зачем вы так говорите! Вы просто не поняли меня! Я ни разу не обидела Кацухико-сан, назвав его слабоумным. Редко встретишь такого доброго человека, как он. Правда, голова у него не совсем в порядке, говорю вам это откровенно, как отцу, но такого честного человека я вижу впервые в жизни. К тому же он очень послушен и готов выполнить любое мое желание. Как-то я сказала ему, что дом наш очень велик и по ночам мне бывает страшно одной в своей спальне. Кацухико-сан тотчас же пообещал мне караулить каждую ночь у моей двери. Я приняла его слова за шутку. Но позавчера около двух часов ночи услыхала шаги в коридоре. Открываю дверь, и, представьте, Кацухико-сан стоит подле моей комнаты с грозным видом средневекового рыцаря, охраняющего высочайшую особу! Это было отчасти забавно, но, признаюсь, я почувствовала к нему благодарность. Мне надоели умные и ловкие люди, я разочаровалась в них. Свой ум и ловкость они употребляют на то, чтобы заманивать других в западню. Мне надоело общество, в котором человек человеку причиняет зло, наносит оскорбления. Я полюбила таких людей, как Кацухико-сан, с душой бесхитростной и простой, они словно пришли к нам из золотого века. Как я раскаиваюсь теперь, что выбрала вас, а не Кацухико-сан. – И Рурико рассмеялась.
Она говорила вдохновенно, и ее голос своей свежестью вызывал в воображении майский ветерок, который веет над зазеленевшим полем.
Сёхэй потемнел от ревности и гнева. Слова Рурико, произнесенные ею не то в шутку, не то всерьез, Сёхэй воспринял как злую иронию и издевательство над его чувствами. Им овладела глухая ярость. Мучимый ревностью, он едва сдержался, чтобы не швырнуть в Рурико чашку и палочки, которые держал в руках. Но стоило ему посмотреть на ее ясное, словно осеннее небо, лицо, как руки его будто оцепенели, и он не в силах был даже пальцем пошевелить. «Если не принять никаких мер, – молнией пронеслось в голове Сёды, – Рурико с каждым днем будет все больше и больше сближаться с Кацухико, и ничего хорошего из этого не получится. Надо во что бы то ни стало разлучить их, до тех пор, по крайней мере, пока он, Сёхэй, не станет Рурико настоящим супругом».
– Ладно, – сказал вдруг со смехом Сёхэй. – Берите Кацухико с собой, раз он так нравится вам. Но имейте в виду, что вы очень капризная особа!
