В конце марта, на обратном пути из Египта и Греции, Изабелла снова остановилась в Риме. Несколько дней спустя после ее возвращения приехал из Флоренции Джилберт Озмонд и задержался в городе около трех недель. Поскольку Изабелла поселилась в доме своей подруги мадам Мерль, этот факт делал практически неизбежным их встречи. Когда апрель подходил к концу, Изабелла написала миссис Тачетт, что с удовольствием примет ее давнее приглашение и приедет погостить в палаццо Кресчентини. Мадам Мерль на этот раз осталась в Риме. Изабелла застала свою тетушку в одиночестве. Кузен все еще находился на Корфу, но его ждали во Флоренции со дня на день, и Изабелла, не видевшая его уже больше года, готовилась встретить его как можно более радушно.
Однако не о нем думала сейчас девушка, стоя у окна, где мы нашли ее некоторое время назад, и ни одно из вышеописанных мною событий не занимало ее мысли. Изабелла думала не о прошлом, а о будущем, причем о ближайшем. У нее была причина ожидать «сцену», а она не любила сцен. Изабелла не спрашивала себя, что нужно сказать своему гостю – на этот вопрос девушка уже знала ответ. Что он скажет ей – вот что представляло для нее интерес. Возможно, ничего приятного. Изабелла была почти убеждена в этом, и, вероятно, именно эта уверенность и была причиной того, что она была чрезвычайно бледна. Во всем остальном, однако, она сохраняла обычную ясность восприятия и с окружающими обращалась, как всегда, приветливо – даже, казалось, глубокое горе могло бы смягчиться в присутствии этой энергичной девушки. Хотя она и сняла уже траур, но была очень просто одета; и, поскольку она ощущала, что стала старше за этот год, то и выглядела в какой-то мере тоже старше. Как бы то ни было, ее тревожным предчувствиям был положен конец – в комнату вошел слуга и вручил ей визитную карточку.
– Просите, – сказала Изабелла, продолжая смотреть в окно после ухода лакея. И только когда закрылась дверь за тем, кто вошел, она повернулась.
Перед ней стоял Каспар Гудвуд. Изабелла окинула его взглядом, который скорее останавливал гостя, нежели приветствовал – словно ушатом холодной воды окатила. Стал ли мистер Гудвуд более зрелым с тех пор, как мы видели его последний раз, возможно, скоро станет известно – теперь же позвольте мне сказать, что сей взыскательный взгляд не обнаружил в нем никаких изъянов, причиненных временем. Прямой, крепкий, здоровый человек – ничто в его облике не могло помочь определить его возраст: он был слишком нетороплив и серьезен, чтобы напоминать юношу, но слишком пылок и энергичен для того, чтобы быть «в годах». Было очевидно, что ему не грозит скоро состариться; и это являлось для него определенной компенсацией за то, что молодой человек не знал настоящей, беспечной юности. Изабель заметила, что его волевой подбородок был так же воинственно вскинут, как раньше; впрочем, она была готова признать, что данный момент никак не подразумевал мягкости и спокойствия. Судя по виду, мистер Гудвуд проделал большой путь и теперь молчал, словно ему нужно было перевести дух. «Бедняга, – подумала Изабелла, – ведь он, вероятно, способен на великие свершения. Как жаль, что его силы напрасно растрачиваются! И как жаль, что невозможно осчастливить сразу всех!»
После минутного молчания девушка проговорила:
– Не могу сказать вам, как я надеялась, что вы не придете.
– Я в этом не сомневался. – Каспар Гудвуд огляделся по сторонам в поисках стула. Он не только пришел, а намеревался на некоторое время задержаться.
– Вы, наверное, очень устали, – заметила Изабелла и села, великодушно, как ей казалось, предоставив собеседнику возможность сделать то же самое.
– Нет, вовсе нет. Вы когда-нибудь видели меня усталым?
– Никогда; хотя иногда, честно сказать, и хотелось. Когда вы приехали?
– Вчера вечером. Очень поздно. Поезд полз как черепаха, хотя его здесь называют экспрессом. Итальянские поезда ходят со скоростью американских похоронных процессий.
– Очень подходящее сравнение. Должно быть, вы и чувствовали себя, как человек, направляющийся на похороны, – сказала Изабелла, выдавив из себя улыбку, чтобы приободрить гостя. Она долго разбиралась в этом сложном вопросе, пока окончательно не убедилась, что не нарушила никакого слова и не обманула ничьего доверия, но все же побаивалась гостя. Этот страх смущал ее; однако Изабелла была очень рада, что больше ее ничто не смущало. Мистер Гудвуд смотрел на нее с непоколебимой настойчивостью – настойчивостью, исключавшей малейшую деликатность. Тусклый мрачный огонь в его взгляде своей тяжестью просто вдавил ее в кресло.
– Нет, такого чувства у меня не было – я не могу и представить себе, что вы умерли. Хотел бы – но не могу, – сказал молодой человек просто.
– Огромное вам спасибо.
– Лучше уж думать о вас, как о мертвой, чем как о жене другого.
– Это очень эгоистично с вашей стороны! – негодуя, вскричала Изабелла. – Если вы сами несчастны, почему другие не имеют права на счастье?
