Около этого кинотеатра мне встретилась, помню, молодая компания. Парни школьного возраста, румяные, рослые, они вломились со своей гитарой в тишину площади, и покатились во все стороны брань, выкрики. Эта встреча уродливо вклинилась в красоту предвечернего городка.
В адресе лишь одно слово — Березинск. В волнении забыли остальное или не ждут ответа? Сейчас увидим,
И вдруг — изощренная грубость, злые интонации хлестнули со страницы, под стать моему невольному воспоминанию. «Скучные утильщики, старьевщики, вы кажетесь себе Геродотами, а на самом деле просто роетесь в хламе старых подвалов. Кому нужны ваши находки? Кому нужна история? Мы живем в век космоса».
Тренированный школьными сочинениями почерк. Неужели девочка? Так и есть. Подпись: Нина. Фамилии нет. «Презираю тех, кто копошится в старых фактах, в исторической копоти. Что они понимают в современной!! жизни? Она веселая и требует совсем другого. Вы часто пишете в газете о всяких следопытах, историческими кружках. Мне смешно. Жалкие, старомодные люди, они давно отстали от жизни. Так думаю не только я».
Первое движение — что-то немедленно сделать. Бежать на вокзал за билетом, ехать в Березинск. Увидеть деть лицо этой Нины, услышать ее голос. Как она скажет: «историческая копоть»? И какие у нее будут глаза? В первый раз я не понимаю человека младше себя. Из какой она семьи, с кем дружит, кто ее учит в школе? Ведь она наверняка еще учится...
Бегу с письмом в секретариат. Там, как назло, одни «свободные художники», любители розыгрышей, а не серьезных разговоров. А, все равно, хоть им, но прочту Неужели это только на меня так подействовало? Спасибо, не шутят. Собираются вокруг меня, тянут руки к конверту. Даже бородатый юморист из отдела иллюстраций, задумавшись, молчит. Я впервые замечаю, что ему за тридцать, серьезный возраст.
—Правильно, надо ехать, — говорит он.
И сразу расстроенный голос Женьки, он подошел незаметно:
—А куда ехать? К кому ехать? Здесь же нет ни фамилии, ни адреса...
Сгоряча начинаю доказывать, что в таком маленьком городке можно найти и без фамилии. Обойти все школы... Но потом беру свои слова обратно. Не рассмотреть лицо Нины, не получится откровенного разговора! Ведь не миновать районо, дирекции школы, вызова родителей. Кто-нибудь да не выдержит: «как посмела?» и «зачем писала?». Только ожесточишь человека.
А ответить надо. Так надо, как редко бывает. В глазах стоит тихая зеленая улица и подвыпившие мальчишки с гитарой. Думаю о Нине, а вижу их. Совсем детские глаза, не огрубевшие еще лица. Но девочкам нынче кажется, что «современные» — это наглые и жестокие, каких показывают в иностранных фильмах.
В то самое утро, когда газета вышла с письмом Нины «Кому нужна история?» и кратким предложением к читателям ответить на этот вопрос, я услышала, подходя к своему отделу, как негодовал телефон. Так рано и так настойчиво звонят лишь по неприятным поводам. Угадала. Недовольный начальственный голос:
— Вы еще здесь?
Миронова из обкома. Вот кого достаточно услышать, чтобы сразу увидеть. Как прочно упирается в полированную столешницу круглый локоток. Как безупречен порядок разложенных на виду бумаг. И как хозяйка большого кабинета с удовольствием рассматривает себя в стеклянной дверце книжного шкафа.
—А где же мне еще быть? — невежливость срывается раньше, чем я успеваю погасить негодование на этот нетоварищеский тон. Теперь придется выслушать тираду о том, что журналист должен быть всегда на переднем крае. Судя по всему, передний край — это очередное заседание с дежурной повесткой. Надо «отразить» в печати выступление Мироновой.
—Но ведь мы уже писали на эту тему, двух недель не прошло, разве вы не помните — целая полоса?
Она не слушает, вернее, воспринимает в моих словах только одно — несогласие. Голос ее крепнет, в нем появляются непреклонные ноты, меня начинают убеждать в важности проблем воспитания. Теперь держись!
Вошла Юлька, мы работаем с ней за соседними столами уже целый год. По моему лицу она все поняла и вслушалась: с кем это я «завожусь»? С досадой замахала, потом громким шепотом посоветовала:
— Брось, не связывайся!
Знаю, знаю, что ты скажешь: «У тебя есть редактор, пусть он и решает, о чем писать, о чем не писать, а ей ты сама ничего не докажешь». Старые песни. Сколько раз мы уже говорили об этом — договориться не можем. Юлька считает, что глупо наживать лишних врагов. А я твержу, что на наших глазах человек превращается в какую-то функцию.
— Ну и пусть превращается, тебе что? «Фун-кци-я»— I солидности-то сколько. — И она заливается неудержимым хохотом.
— А помнишь, Юлька, еще в прошлом году в школе разве Миронова такой была? Нормальная молодая учительница, застенчивая даже. И признавалась, что не очень понимает разницу между сбором и классным часом... Вспомни, как мы с ней сидели после уроков.
—Зачем мне это помнить? Теперь-то она не учительница в школе, а завотделом.
—Да что в ней от этого изменилось, объясни ты мне!
