Джим вгляделся в его глаза. Очень внимательно вгляделся, потом коротко прикоснулся губами к его губам и снова принялся за перевязку.
– Ты знаешь, – очень-очень тихо, – без половины крови ты со мной ещё очень долго ничего сделать не сможешь. Но потом, когда придёшь в норму, обещаю не сопротивляться. Думаю, я заслужил хорошую взбучку.
Джим лежал под ним, напряжённый, стиснув зубы. Последний секс – позавчера, тело уже почти пришло к естественному состоянию.
А Арсений вошёл в него с минимумом подготовки. Так, чтобы совсем уж не порвать.
Хорошо хоть про смазку не забыл. В том состоянии, в котором они зашли в комнату… Когда хотелось даже не раздевать – пусть быстро, судорожно, путаясь в пуговицах – а элементарно приспустить штаны и выебать так, чтобы этот…
Упрямый
Самонадеянный
Сумасшедший темноглазый псих
Неделю, по его собственным словам, ходить не смог. Может быть, хоть это отвлекло бы его от Кукловода.
Вцепиться израненными руками бинты растрепались в ноги Файрвуда, закинутые на его плечи, терзать болящими от грубых поцелуев его припухшие, покрасневшие губы, ловить горящий взгляд из-под полуопущенных век…
Сумасшествие.
А Джим – даже такой, запыхавшийся, затраханный, потный, был прекрасен. Стискивал простынь, кусал губы – больно?
Больно.
Арсений, рыча, уткнулся головой в плечо Джима и заработал тазом с удвоенной скоростью. От рук, полуразмотанных бинтов, на светлой коже последователя оставались липкие тёмные пятна. Много. Так много, что захоти Арсений – мог бы использовать вместо смазки собственную кровь. Завтра ладони будут саднить, ныть, вовсю напоминать о сегодняшнем буйстве, но сегодня – только горячая, узкая задница Джима, его жадные губы, капельки пота на шее – не видно, лампа далеко, тень, но щекой чувствуется.
Сдавленный стон.
Арсений замер. Хищно оскалился прямо в зацелованные губы и вонзился резко, на полную глубину.
– А… Арсень… – ещё один стон, сдавленный, тихий. Джим сдерживается, впивается, оставив изжамканную простынь, в его плечи пальцами.
Как бы хотелось трахать его под его же крики, самому не подавлять животного рыка, как бы хотелось мять его ягодицы здоровыми, чувствительными ладонями…
Уже скоро.
Пауза и резкий толчок, в горячую, сдавившую член почти до боли глубину. Всего один толчок.
Уже скоро…
Ещё один жадный поцелуй, кусая, дрожа от похоти, толкаясь языком. Джим, отвечая на поцелуй, с намёком двигает бёдрами.
Не понравилась передышка?
О-о, ч-чёрт…
Арсений с силой входит в него – раз. Выходит почти до конца, и снова входит.
Джим стонет почти страдальчески.
Ещё раз, на полную, до поджавшихся от острого, как бритвой по нутру, наслаждения яиц. И раз за разом, быстрее и быстрее, вбиваться, резко, грубо. Мир перед глазами смазывается от быстрых движений, одно расплывчатое пятно, а ладони – мать их дери, ну почему они не могут стать чувствительными хотя бы на ночь?!
Пусть потом болят сколько угодно, пусть!
У Джима такая потрясающая кожа, влажная от пота, солёная – раны немного пощипывает от соли, горячая…
Пусть потом болят.
Ненасытно, губами – хоть так ощутить – терзать шею, оставлять влажные дорожки языком.
Не ставить засосов, – рефреном в голове. Да, это надо помнить, – не ставить засосов, не ставить…
И как тут, когда хочется пометить, когда касаний губ и языка мало, и даже не до конца потерявшие чувствительность участки ладоней не могут дать достаточно, как ни мни ими, как ни сжимай – до самых синяков.
А от ногтей Джима на спине, у плеч, точно будут царапины.
Арсений впивается в плечо последователя. Под рубашкой никто не заметит, а сдерживаться уже сил нет.
Джим страдальчески мычит и, оставив его спину, старается податься навстречу губам.
В таком состоянии ощущение засоса сносит крышу.
Знаю…
Помню…
Арсений резко выходит из него, переворачивает на живот и, не давая опомниться, снова начинает вбиваться, размашисто, крепко, будто стараясь вдолбить в кровать.
Низ живота сводит сладострастной судорогой, но подпольщик держится. Опирается о кровать локтями, утыкается лбом между выпирающих лопаток дока, держится.
Держится.
Сегодня – как можно дольше, как можно сильнее.
Как в последний раз.
Как перед смертью.
Кто его знает – когда ещё доведётся.
Джим старается слегка приподнять таз над кроватью, старается просунуть руку между собой и одеялом, туда, где, изнывающий без внимания, трётся о тряпки ставший гиперчувствительным член, но Арсений перехватывает его руку и прижимает к кровати ещё сильнее.
Сегодня – как можно дольше.
====== 6 декабря ======
Смазанная серая полоса. Откуда-то веет приятным сквознячком, прохлада сейчас кстати…
Святой маньяк как же не хочется просыпаться
Веки с готовностью смыкаются обратно, серая полоса сменяется на уютную черноту.
Нет так не пойдёт
А ну сел
Быстро!
Арсений садится на кровати, потягивается, потом трёт лоб тыльной стороной руки – ладонь от первого же лёгкого движения начинает протестующе ныть. Вторая не отстаёт, тоже болит. Раскровившиеся проколы горят огнём, боль неприятно пульсирует под искромсанной кожей.
