– Да? Прости, я действительно повёлся на стереотип. – Арсений, усмехнувшись, поменял цвет кисти на близкий к описанию. Программа давала какие-то тусклые, однообразные оттенки, но выбора-то всё равно не было. – Может, тогда в целом набросаешь словесный портрет? А то столько грехов против истины мне ни одна церковь не отпустит.
– О, да это почти провокация. Джек за этот портрет на тебя месяц бесплатно работать будет, – Кукловод было рассмеялся, но тут же взял себя в руки. – Нет. Не опишу. Ты забываешься, марионетка.
– Забылся, – осторожно согласился Арсений, сообразив, что перегнул палку. Нажал «закрыть», но на этот раз рисунок сохранил. – Придётся дорисовывать самому.
Радио, щёлкнув, оборвало связь. Кукловод решил поставить в разговоре точку.
Ну вот, только нашёл того, с кем адекватно поговорить можно…
Арсений сел прямее. Выпустил мышь.
– Адекватно? – еле слышно переспросил сам у себя. – Да это я тут свихиваюсь потихоньку, кажется.
Но дорисовать всё-таки хотелось, и сильно. День, два, месяц… Может, когда-нибудь портрет в воображении сложится – вместо фотографии.
Отключив связь, Джон забрался в компьютерное кресло с ногами.
Притянул к себе кружку ещё горячего чая – ради таких радостей жизни стоило покупать кипятильник, всё лучше, чем день на воде и сухом пайке.
Запотевшее окно избороздили поблескивающие дорожки капель.
Тишина. Кукловод как озверел, рвётся наружу. Вряд ли ему нравится, что Джон так разговаривает с марионетками. Теперь он взбешён, конечно…
После пары глотков горячего крепкого напитка стало легче. Наваждение как будто отступило.
Когда он в последний раз нормально спал?
На мониторе маленький двумерный Арсень отложил мышь и уставился в потолок.
На окно села птица. Любопытно наклонив голову, клюнула стекло и раскрыла рот в беззвучном чирике.
– Холодно? – Джон не узнал свой голос: немного хриплый и грустный. Кукловод так не говорил. – Ну прости, пустить не могу.
Птичка ещё раз чирикнула и улетела.
Обиделась, наверное.
Сегодня ему – впервые за… да чуть ли не за всю послетюремную жизнь довелось искренне смеяться. Звук собственного смеха оказался настолько чужим и непривычным, что захотелось прогнать того, кто забрался в его логово и изволил нарушить уединение Кукловода. А потом… будто очнулся.
Подумать только – он разговаривал с марионеткой. Нет, ему доводилось с ними разговаривать, редко; обычно этим занимался Кукловод. А он никогда не снисходил до беседы: только насмехался, или, в лучшем случае, подсказывал что-нибудь. Не беседовал. Нет.
А вот сегодня… Разговор. Или как иначе назвать этот пинг-понг малозначительными фразами?
Зябко…
Попытался дотянуться кончиками пальцев до пледа, расположившегося живописным комком на углу кровати. Не дотянулся. Более того, ещё немного, и облил бы чаем дорогостоящую аппаратуру. Вовремя спохватился – аппаратура отделалась лёгким испугом и брызгами на мониторе.
Махнуть бы рукой на этот плед, но очень уж замёрзли ноги.
Пришлось отставить кружку, сделав последний глоток, и вылезти из кресла. Два шага – за пледом, два шага – обратно, по пути прихватил распечатки Бродского, с которым его так любезно познакомили бездонные карманы Арсеня. Пришлось искать в интернете автора, потом искать англоязычные стихотворения, распечатывать… в итоге – день литературного запоя, ещё день литературного похмелья, чуть было не раскрытого Джимом…
Но автор всё равно хороший.
Закутавшись в плед, Джон принял покинутую было позу: колени согнуты, ступни опираются о край сиденья, спина откинута, в руке – чашка чая, и вперился глазами в первый попавшийся лист.
– Here’s a girl from a dangerous town
She crops her dark hair short…*
И всё же говорить с этим новичком, с Арсенем было… занятно. Да, занятно. Не более. Не более чем просто занятно.
– …and cooks her veggies at home: they shoot
here where they eat.**
Теперь важно не допустить…
Джон прервался. Посмотрел в окно – серо, промозгло. Обычно.
Не допустить повторения. Так говорить с марионетками – неслыханная роскошь, которую он не мог себе позволить.
– …Ah, there’s more sky in these parts than, say,
ground. Hence her voice’s pitch…***
Кукловод внутри него беззвучно взвыл.
Джон ещё успел отложить листы, как он решительным – уже чужим – движением пододвинул к себе микрофон, одновременно включая динамики в гостиной.
– Доктор Джим бездельничает днём? Я думал, он позволяет себе подобные вольности исключительно в спокойное время суток, – разнёсся по гостиной негромкий голос Кукловода.
Комментарий к 25 августа Иосиф Бродский, «Belfast Tune»:
*Это девушка из опасного городка, она коротко стрижёт свои тёмные волосы…
**… и готовит свои овощи дома: они стреляют там же, где едят.
***Ах, больше неба здесь чем, скажем, земли. Поэтому высота её голоса…
====== 26 августа ======
– Марго, всё. Забирай. – Джим откинул окровавленные бинты в специальную ёмкость. Лотка не держали – где найдёшь подобное великолепие? Как-никак, заперты они не в заброшенной больнице. То, что Кукловод расщедрился на скальпель, уже счастье.
