Джек пробовал возмущаться, но Арсений с Заком под общий смех обхватили его и повалили на ковёр у камина. Как подпольщик ни отбрыкивался, а в итоге ему оказались вручены ножницы и пара листов белой бумаги. Оказалось, не зря: Джек, уловив принцип, вырезал пару очень красивых снежинок.
На удивленное выражение лица Лайзы только пожал плечами, сказал, что при должной степени развития пространственного мышления предугадать форму готовой снежинки проще простого, и потянулся за ещё одним листом. Правда, через три снежинки крысу надоело, и он придумал соорудить к празднику настоящую, лампочковую гирлянду.
Остаток вечера так и прошёл – Джек с ящичком инструментария, кучей проводов и паяльником занял столик у дивана, соображая, как из набравшихся тридцати лампочек разного размера соорудить хоть что-то, остальные вырезали снежинки. Пришёл Табурет, лениво поворошил снежинки мягкой лапой, потом запрыгнул на рояль и заснул там. Когда стемнело, к «резчикам» присоединился Джим, после ужина – Дженни. Компанией они засиделись допоздна, в итоге на ковре гостиной оказались целые сугробы снежинок. Арсений заметил, что док подозрительно шмыгает носом, а после и вовсе закутался в плед с дивана.
– Да, мне нужен чай, – вздохнул Джим, поймав его взгляд. – Я уже пил, да и вообще аспирин должен подействовать, простуда несильная…
– Чай значит чай! – Дженни тут же засуетилась, но её опередил Джек – оторвался от работы и с ехидной ухмылочкой заверил, что по такому случаю заварит сам.
– И тебе тоже чай, – отозвался Джим с дивана.
– Мне-то зачем?!
– Второй час сидишь рядом со мной на диване. Для профилактики.
– И мне чай! – радостно взревел Арсений с ковра.
– А Арсеню чай не надо, – вставил док с усмешкой. – Чая и так дефицит.
В итоге чай получили все, даже попытавшийся скрыться за диваном Зак.
Но, как Джим ни храбрился, на следующий день он уже вовсю чихал и изводил носовые платки. Арсений после обеда даже притащил ему в гостиную найденную Дженни пачку салфеток. И застал за роялем. О пледе последователь забыл, и тот сполз с плеч. Джим играл, полностью сосредоточившись на музыке.
Казалось, активна только правая рука – она порхала, будто не касаясь клавиш, рождая лёгкие мелодичные трели. Левая рука лежала почти неподвижно – Джим, не отрывая её от клавиш, сменял положение пальцев и мягко, невесомо опускал их, аккомпанируя основной переливистой мелодии.
Он был весь – там, в музыке, в точке соприкосновения подушечек пальцев и лаковой поверхности клавиш, в нежно-печальном разноголосье рук. Даже не заметил, что дверь открывалась и кто-то вошёл.
Арсению подумалось, что он тут не в тему со своими салфетками. Оставалось сесть на ковёр возле ёлочки, вытянув ноги, и слушать.
– Я понял, – сказал он тихо, когда Джим доиграл и опустил руки.
Последователь взглянул на него.
– Что понял?
Арсений вздохнул.
– Ну, во-первых, потрясающе играешь. Но я не о том. Джим, у меня к тебе два дела. Одно возвышенное и прямо-таки отрывается от земли, другое касается грубой бытовухи. С какого начать?
– С любого.
– Тогда давай с красоты. Я придумал, что тебе делать с моим подарком. – Заметив интерес, Арсений загадочно ухмыльнулся. – Сыграй мне в день рождения своё любимое произведение. Лучшего просто не придумаешь.
– Я тоже времени не терял, и придумал, что тебе подарить. – Джим облокотился на закрытую крышку рояля и уставился на Арсеня непроницаемым взглядом. – Не очень романтично, но, думаю, тебе понравится. А сыграть обещаю. Теперь переходи к быту.
– Дженни передала тебе салфетки, чтоб ты не терроризировал бедные платки. – Подпольщик со вздохом встал и протянул доку упаковку, после чего плюхнулся обратно. – И просила поинтересоваться, зачем ты дал Джиму-подпольщику задание собирать плесневелый хлеб. А ещё предупреждаю – я буду ныть. Вот, уже ною. Пусти меня проходить испытания. Пожалуйста. Обещаю не больше семи в день.
– Плесень мне нужна для получения пенициллина, – Джим тут же пристроил салфетки у себя в кармане. – А семь испытаний в день – это много. И не надо на меня так смотреть, я мщу.
– Ну отомсти хотя бы шестью! – взмолился Арсений. – Мне на чердак надо.
Джим, отложив пачку на рояль, недоумённо вскинул бровь.
– Зачем? И я не поверю, что туда сходить можешь только ты, вход не запароленный.
Арсений, выдохнув, согнулся пополам и достал руками до пальцев ног, своеобразно имитируя поклон.
– Умоляю, всемогущий! – завыл из такого положения. – Хотя бы пять. Иначе к Рождеству я сойду с ума.
Джим устало вздохнул и потёр виски.
– Дай руки, – потребовал он. С минуту ощупывал ладони: оглаживал, мягко надавливал, перебирал пальцами шрамы, и, наконец, заключил:
– Начинаешь завтра. И с утра, а не с сегодняшней полуночи. Не больше пяти в день. И регулярно приходишь на перевязку. Вот признайся – ты мазохист?
Арсений выразительно расфыркался.
– Мазохист. – Джим с явным сожалением отпустил его ладони. – Не будешь приходить сам – буду приходить я. Это всё?
– К сожалению, всё. – Арсений лёгким движением поднялся с пола. – Не буду мешать вашим упражнениям, мэтр.
