К полудню он принёс Дженни несколько набросков на выдранных из своего дневника листах. На первом было нечто цветочное (показалось, цветы ей точно должны понравиться). На втором – вьющиеся по балкам лозы хмеля, ещё на двух – варианты длинных арочных коридоров, уходящих перспективой вдаль (скорей для себя; на двери подобное должно было смотреться жутковато). На последнем – тяжелые еловые ветви в снегу, сквозь которые видно небольшую поляну.
Девушка долго перебирала листочки, потом отложила тот, который с хмелем.
– Он такой летний. Смотришь и чувствуешь, как пахнет хмель. Пряный, под солнцем…
– Только из того, чем рисовать, одни чернила есть, – напомнил Арсений. – Так что летний может и не получиться.
– Зато мы будем знать, что он летний! – уверенно возразила Дженни. – Это же главное.
После обеда «рисовальный инвентарь» перекочевал к двери её комнаты вместе с табуретом. Неся табуретку, Арсений тихо ругался сквозь зубы. Воспалившиеся порезы сильно болели. А через час рисования даже кисточку сделалось тяжело держать. Работая, он боялся закатывать рукава – а ну как Дженни решит его проведать и увидит новые бинты; потом работа увлекла настолько, что он об этом и думать забыл. Вообще стянул толстовку, кинув рядом на пол. Из хаоса чернильных пятен разной степени густоты на двери постепенно возникали листья и шишки хмеля.
– А ты знаешь, что занимаешься почти что порчей чужого имущества? – довольно промурлыкали сверху.
Арсений не удивился. Почему-то со дня на день ждал, что грозное особнячное божество удостоит его разговором, и вот…
– А ты, кажется, починил динамики? – ответил вопросом на вопрос, оттеняя нижний с краю лист хмеля. И добавил уже тише, улыбнувшись про себя: – Акустика прекрасна…*
– Я бесконечно рад встретить такого ценителя… акустики. Прекрасной. – Кукловод еле слышно хмыкнул, – и да, динамики теперь работают куда лучше. Почти не искажают звуков. К примеру, если я надумаю петь, ты сразу услышишь, фальшивлю я или нет.
– Да, это крайне важно. Если с утра кто-то фальшиво поёт при мне, можно считать, что весь день не задался, – Арсений поставил несколько густых тёмных пятен под кипой листьев, губкой стёр потёки и слегка откинулся на табурете, оценить.
– Что ж, буду знать, как будить тебя для ночных поручений. Возможно, для таких целей мне даже стоит заменить динамик в твоей комнате на старый? Уверяю, эффект получится потрясающий.
– Неплохая мысль... Не одному же Джеку будить меня по ночам, так никаких вёдер с водой не напасёшься.
Работа дошла до мелких деталей – прожилок листьев, вьющихся усиков и шишек; хмель обретал свой законченный облик, требуя пристального внимания, оттого последняя фраза получилось слегка невнятной.
– Боюсь, если я буду будить тебя подобным образом, это негативно скажется на моей… репутации. – По ту сторону починенных динамиков что-то бумажно зашуршало.
– Да, если все просто будут знать, что ты плохо поёшь и делаешь это исключительно по ночам через динамики моей комнаты, это ни в коей мере не повлияет на твою… – Арсений закусил губу – тонкий-тонкий штрих самым кончиком кисти, тяжело ещё и оттого, что кисть широкая, мягкая, так и норовящая поставить крупную кляксу; кисть вывела линию в быстром движении, и «художник» получил возможность расслабиться и договорить, – грозную репутацию.
– Зато сколько чести, – парировал Кукловод, – обзаведёшься кучей фанатов из фан-фракции меня… Та же Алиса. Джима, правда, не обещаю, не тот характер.
– Ну, тогда мне точно не грозит уснуть ночью. Они толпой будут дежурить под моей дверью в ожидании очередного концерта… Может, мне начать петь в ответ в этом случае?..
– Разве что так же фальшиво.
Динамики отключились. Не так громко, как раньше, но характерный звук всё же был слышен.
Арсений покосился на камеру.
– Что-то будет, – сказал себе под нос. Забывшись, стукнул по щеке не рукоятью кисточки, а пропитанной чернилами опушью. Поморщился, но пятно оттирать не стал. Пусть Дженни потом накинет в своём воображении баллов его трудолюбию – глядишь, порция на ужине достанется побольше.
Едва у Джима выдалась свободная минутка к вечеру – хотел забежать в библиотеку, поискать медицинских журналов, как его снова побеспокоили. Джек, мрачнее грозовой тучи, «обрадовал» его новым больным.
– Арсень свалился.
– Чего? – Фразу брат пробубнил куда-то в пол, поэтому Джим ничего не понял.
– Сам не знаю, – отмахнулся тот, – пришёл на кухню, ужинать, а Дженни говорит, Арсень приходил, бледный, как кентервильское привидение, шатался. Ну она его и отправила.
– И не накормила? – брови дока поползли вверх, почти не советуясь с сознанием.
– Сказала тебе утащить ему ужин. У неё сейчас завал. Сам понимаешь.
– Понимаю…
Арсень действительно походил на привидение. Насчёт кентервильского Джим не был уверен, не хватало кандалов и рваного савана, но синева лица вполне соответствовала. Бедолага даже не расправил кровать – так упал, поверх одеяла и в одежде.
Док присел на краешек. Закатал рукав толстовки.
– Э-э-э? – «больной» приоткрыл глаза.
– Это я, я, – успокоил док, – я осмотрю тебя, и всё.
