Мне в руки попали вырванные страницы из раннего дневника Джона (скажем так я их выменял). Когда Кукловод только появился, Фолл считал себя одержимым, в лучших традициях церковных историй об одержимости бесами. Подросток, что с него взять. Боялся своего альтер-эго до одури поначалу. Потом начал использовать. Ну и мы знаем чем всё закончилось.
Я периодически варю овсянку на завтрак и кормлю ей Кукловода. И себя заодно. Ему не нравится. Мне, если честно, тоже, но я пугаю его гастритом, и мы оба упорно давимся этой гадостью».
Гастрит? Овсянка?
Было очень сложно не начать нервно хихикать.
«Портрет меня захватывает всё сильней. Бывает я рисую по восемь часов или больше подряд, и начинает казаться что я вот-вот пойму что-то очень важное, что наконец разрешит если не все, то хоть половину грёбаных здешних загадок. Но он во мне что-то рушит, а ответов не даёт. Не знаю, как объяснить так красиво.
Но это всё ерунда. Я почти дорисовал. Скоро всё закончится. Потерпи совсем немного, вся дрянь вот-вот будет позади. И мне больше не придётся видеть как ты сходишь с ума из-за моих сумасбродных затей. И как ломает Джона. Честно, я не хочу этого видеть. Так что продержимся ещё немного, ладно?
Ты как-то хреново выглядишь, бывай почаще на свежем воздухе. Весну нельзя упускать, говорю как эксперт-фотограф. Гладь Табурета. Он мягкий.
Ну и хватит, наверно.
P.S. Передай через Лайзу название какого-нибудь сильного анальгетика. Мне иногда надо, старые швы на ладонях ноют и мешают рисовать. Просто скажи ей название, она потом шепнёт мне. А я уж у Кукловода выпрошу.
Я бы всё отдал сейчас чтобы просто тебя обнять и постоять так минуту».
Я тоже, Арсень…
Джим выключил воду. Пока читал, и так превысил свой обычный лимит пребывания здесь. Но это можно было списать на расстройство разрывом. Дескать, распереживался, и понадобилось больше времени под душем.
Что мы имеем…
Три вещи взволновали Джима сильнее всего. Признание Арсеня насчёт того, что его захватывает портрет; слишком уж идиллическая картина пребывания у Кукловода – и это при том, в каком состоянии он утром заявился; и просьба анальгетиков. Если бы просто побаливали швы, подпольщик и словом бы не обмолвился.
Сложив бумажку, Джим сунул её обратно, в карман брюк.
Ты, Арсень, меня бережёшь…
И правильно. Я должен совсем уж паршиво выглядеть…
И ведь нагрузку снизил, питаюсь правильно, бегаю…
В комнате, скорее всего, уже ждал Джек. Поэтому нельзя было задерживаться. Вообще нельзя было никаким образом отходить от имеющегося режима.
Джим принялся одеваться.
– Нет уж, – возмутилась Лайза, – что ещё за «всё нормально»? Зря я, что ли, глушилку тащила?!
Арсений, всей спиной ощущая её взгляд, вздохнул и поставил компьютер на «сон». Он занимался обработкой фотографий, надеясь закончить к двум ночи, разобраться с тайником зимнего сада и сходить к хвостатому – но рыжая настойчиво требовала внимания.
– Это такая месть за то, что ты принесла мне ужин? – спросил, плюхаясь на кровать рядом с ней и не без удовольствия взъерошив рыжие кудряшки. Лайза мотнула головой, сбрасывая его руку.
– Ещё чего. У меня задание от Джима – обработать твои синяки и ссадины. Коль скоро вы опять… в раздрае.
– А тебе не откажешь в изящном слоге, – Арсений не удержался, притянул её к себе и потёрся носом о волосы. Очень уж хотелось обнять хоть какое-то близкое и тёплое существо. Лайза в ответ расфыркалась, как большая кошка.
– У тебя что, дефицит ласк и объятий? А по твоему состоянию не скажешь.
– У меня дефицит нормальных объятий, где меня каждую минуту не грозят пырнуть ножом, – отпарировал Арсений, собираясь развалиться на кровати – для этой цели он потянулся за подушкой.
– Ку-да, – рыжая перехватила его руку. – Сначала обработка. Раздевайся давай.
– Что, весь?
– А то ли мы друг друга голыми не видели, – рыжая, чуть насмешливо качая головой, потянулась за сумкой. – Но так и быть, стесняшка, в трусах можешь остаться.
– Благодарю за проявленное великодушие, – Арсений стянул свитер, поморщившись от боли в многочисленных царапинах и синяках. Потом стащил джинсы, плюхнувшись на кровать спиной кверху.
Лайза тихонько присвистнула.
– Тебя драл дикий медведь?
– Меня драл дикий Кукловод. В разных позах и на разных поверхностях. Про разное время суток и погоду упоминать нужно?
– Ну разве что я возьмусь написать об этом статью, – Лайза скинула кеды и забралась к нему на кровать с бутыльком перекиси и ватой. – Учти, пластыря мало. Будем заклеивать только самые серьёзные. Например ту, которая у тебя пол-лица располосовала…
К спине прикоснулась холодная мокрая вата, и Арсений постарался расслабиться. Щипать должно было сильно, Кукловод в приступе особо бешеного экстаза сдирал с его спины клочья кожи.
– Рассказывай, – подпольщица, поняв, что он будет молчать, нетерпеливо толкнула ладошкой в бок.
