Из девятисот он отобрал триста, после чего вернул фотоаппарат в сумку. Непонятно было, останутся ли фотографии, если его вдруг выкинет в свою реальность, но те, которые он оставит здесь, на этом компьютере, точно никуда не денутся.
К семи с сортировкой было покончено, оставалась одна ночь полноценной работы над обработкой.
Особняк, пригретый утренним апрельским солнцем, не думал просыпаться. Яркие полосы солнечных лучей вовсю лились сквозь щели между досками на окнах, по первому этажу гулял сквозняк – кто-то открыл дверь во внутренний двор, подперев перевёрнутой табуреткой, и сквозь неё, распахнутую, слышно было как безумно громко и радостно чирикают птицы и звенит в фонтане вода. Двое утренних подпольщиков, весело переругиваясь и толкаясь локтями, сманили во двор кучу воробьёв, насыпая из небольшого ведёрка крошки на песок возле скамейки.
Арсений не стал привлекать к себе внимание. Постоял на пороге, подышал воздухом – в нём уже набухали тёплые ароматы распустившихся в траве нарциссов и фиалок, лопнувших почек и влажной земли. Вылезшее на крышу особняка солнце залило всё яркими золотыми лучами. На контрасте с этими лучами только свежее и синее казались тени, забившиеся под заросли кустарников и по углам двора, вычерчивающие сложные ажурные узоры под ветвями деревьев.
Воздух пах весной и свободой.
Арсений развернулся к двору спиной.
Преодолел несчастные пятнадцать шагов отсюда до комнаты Джима, бесшумно толкнул знакомую приоткрытую дверь.
Хоть бы ты был на месте. Не хочу искать. Ничего не хочу.
Хочу чтобы вся эта баламуть закончилась сразу
Файрвуд действительно оказался в комнате. Оба.
Джек спал на раскладушке, как-то нерационально, собрав всё одеяло вверх складками, при том, что ноги до колен остались без укрытия. Джим не заметил ещё только потому, что сидел на кровати и проводил инспекцию своей сумки.
Арсений замер на пороге.
Джим заметил Арсеня не сразу. Он думал: о том, что антисептики заканчиваются, о том, что Марго, хоть и старательная, но медицинскую науку усваивает слабее, чем хотелось бы, о том, что Арсеня нет уже очень давно, и неизвестно, что с ним, в каком он состоянии. В связи со всеми этими проблемами нитроглицерина становилось всё меньше.
Радовало только то, что брат к нему переехал. Хоть за ним присмотр есть.
Задумавшись, Джим даже не осознал, что на пороге его комнаты стоит истасканный, замученный и весь в ссадинах Арсень.
– А.. Арсень? – Джим слегка сощурился, разглядывая его раны на лице.
– Доброго утра, – отозвался тот тихо и холодно.
Джек пока спал. Поэтому Джим, отложив сумку, подошёл ближе, вглядываясь в лицо Арсеня.
Картина не радовала. Более того, Джим примерно представлял, что творится под свитером, и это не радовало ещё сильнее. К тому же этот тон…
Сердце нехорошо сжало.
– Арсень… – Он вгляделся в серые глаза Пера. – Всё настолько плохо?
– Не подходи. Остановись где стоишь, если жить хочешь! – резко приказал Перо, вцепившись пальцами в дверной косяк. Джим замер, и он, переведя дух, продолжил: – я пришёл сказать, что между нами всё кончено. Я принадлежу Кукловоду. Моё творчество, моя жизнь… моё тело в том числе. Иначе быть не может, это моё предназначение, как художника.
Говорил он спокойно, отстранённо, словно информируя о какой-то малоинтересной ему детали. И при этом смотрел в глаза. Взгляд был другой. Не холодный, не отстранённый. Взглядом Арсень впивался в него и умолял не слушать.
– Я не желаю, – продолжил чуть тише, но всё тем же тоном, – чтобы ты со мной заговаривал или касался. Можешь сказать последнее, что… хочешь. Я выслушаю. А после разойдёмся.
Джим отшатнулся.
Сердце сжало сильнее.
Почти не осознавая своих действий, он сделал назад два шага, грузно опустился на кровать. Лихорадочно – подтащить к себе сумку, нашарить, уже по памяти, упаковку нитроглицерина.
Я верю тебе, Арсень…
Верю, полностью…
Но не легче от этого…
Не смотри на меня так…
– Так… – голос сорвался. Пришлось прокашляться, закинуть себе в рот таблетку. Быстро. Очень быстро. – Так… надо, да?
Арсень помедлил, глядя на него с отчаянием. Глухим и безвылазным, как бурелом в самой чаще ночного леса.
– Да, – произнёс ровно, всё тем же голосом. – Надо.
Нужно было отреагировать. Хоть как-нибудь, хоть словом, хоть жестом, но горло перехватило, даже дыхание не слушалось – грудь сдавило, в голове начало шуметь. Но виду подавать было нельзя. Арсеню плохо сейчас, тяжело. Нужно вести себя спокойно.
– Надо… – повторил глухо, с трудом расслышав свои же слова. – Да, надо… Верю… Прошу, иди, не стой тут.
Он кивнул едва заметно. Развернулся и вышел, не закрыв дверь. Прохладный, по-утреннему свежий весенний сквозняк тут же ворвался в комнату, схватил и с силой мотнул дверь, ударив ей об стену.
Джек не проснулся, только проворчал чего-то под одеялом и снова затих.
Джим медленно рассасывал сладковато-жгучую таблетку, полностью сосредотачиваясь на ощущениях. Вернее, пытаясь сосредоточиться.
Понятно, что Арсень не сам принял решение прийти и сказать так. Это нужно для дела. И это был явный спектакль.
Лайзу попросить, пусть перевяжет…
Или я теперь обиженный любовник?
