– Хороший рисунок, – Тэн протянула ему лист обратно. – Боюсь, как бы он не оказался правдой, хотя и не верю в вашего бога.
– Это просто моя фантазия.
– У медиумов не бывает фантазий. – Женщина поднялась, собравшись уходить.
– Да-да, ты ещё скажи, что россказни Энди о «живом доме» – тоже не фантазии. Он же видит призраков.
К его удивлению, Тэн это заинтересовало.
– Я подробностей не знаю, – Арсений поспешил поднять руки в знак капитуляции. Тэн была странной, такой он её знал, но уж точно не был готов к тому, что её заинтересуют бредни Энди.
– Это может быть важно. – Она качнула головой, будто сама с собой согласилась. – Я прошу тебя потом сходить со мной. Говорят, мистер Уолкман только с тобой разговаривает нормально.
– Это всё потому что я Перо, – Арсений сделал тут же сдувшуюся попытку принять гордый вид. – Исами, кто он был? Этот художник?
– Он был одержим. Искусством или кровожадностью. Может, страхом перед тем и другим.
– Одержим, говоришь…
Зеркало. Точно оно.
«Только тьма меня понимает»
Ты не давал слова что будешь молчать. Это вроде как было негласно.
Но она твой напарник вам в Сид вместе ещё шастать сколько
Перо скривился. Затем решительно мотнул головой.
– Сядь, пожалуйста. Я кое-что расскажу тебе о проклятии.
Алиса плакала, сжавшись в комочек на кровати бывшей Фолла. Абсолютно искренне, с тихими подвываниями, размазывая по лицу слёзы, ощущая носогубным треугольником наплывающую из носа слизь. Что угодно отдала бы за прежнее неведение, за идеалы Учителя, за, чёрт возьми, опору в виде Файрвуда-старшего. Он страховал своим существованием – от провала её как лидера, от полновесной ответственности перед фракцией, от болезни и смерти. На какое-то время опорой, заменившей и Учителя, и Файрвуда, стал Мэтт.
Теперь Мэтт был стеной, которая опасно нависала, грозя раздавить при малейшем неосторожном движении. И кроме неё, этой стены, больше ничего. Пугающе неопределённый отрезок времени, в который он её не тронет.
Новым приступом, будто на втором дыхании – взвыть, схватившись за голову, еле дыша от заложенного носа.
Мэтт никогда не оставит человека, которому не доверяет, без присмотра на стратегически важном пункте.
Мэтт знает, что она испугана и желает помогать обитателям.
Приступ истерии прошёл, но она продолжала сидеть, всхлипывать и подвывать, соображая, где и что он мог поставить. Если только аудио – можно писать записки, продолжая завывать. За всхлипываниями шороха бумаги слышно не будет. Если видео – писать придётся, «плача» под одеялом. И при этом симулировать осторожные попытки помочь заключённым.
Нужна проверка…
В рамках моей роли…
Она безвольно опустила голову, покачала ей, как бы обречённо, и пошла к холодильнику. Вытащила хлеб, два куска сыра, луковицу. С одного куска – сделать себе бутерброд, поставить греться чайник.
– Мне крышка… – вытереть лицо куском туалетной бумаги, смыть в унитаз. Потом сесть за стол, приняться за жевание. – Вместе с ними. Со всеми.
Отрезать кусочек лука – чтоб не спёр на отсутствие запаха. Она часто так перекусывала в цирке – хлеб, сыр и лук. Это давало организму почти все необходимые вещества, включая витамины. Оставить половину бутерброда на столе – съест перед его приездом, запах лука не успеет выветриться. А пока что она – обессиленная рыданиями, перепуганная и отчаявшаяся.
Воровато прижать к себе половину булки, кусок сыра, остаток луковицы. Сесть перед мониторами.
– Перо в гостиной… – будто задумчиво, – а умник наш?
Райан обнаружился в подвале (после того, как их соглядатай установил там скрытую камеру, подвал снова стал доступен для наблюдения, хоть и не весь).
Умник был чем-то катастрофически недоволен.
Алиса, шумно шмыгнув, вытерла нос рукавом. Белёсая корка, оставшаяся на ткани, будет долго радовать Мэтта. А Мэтта надо радовать, он, когда считает, что всё знает, спокойнее.
Боже мой… вот что такое – играть не играя…
Так учил директор цирка, чтобы они на сцене играли не играя. Чтобы находили в себе ту часть, которую будут демонстрировать перед зрителями, лелеяли её, взращивали, но не смели становиться ей полностью. Алиса тогда не понимала, потому что перед зрителями была либо она, либо Элис, о неполном отождествлении речи вообще не шло.
Голос ещё гнусавый. Даже на пользу.
Микрофон – на гостиную, где старший Файрвуд на свет разглядывает горло осунувшегося Закери.
– Джеймс Файрвуд, – чуть увеличивая начинающую проходить гнусавость, – тонзиллит ребёнка сейчас не самая актуальная твоя проблема. Живо на чердак, два испытания.
Камеру – на чердак и на запись. Поувеличивать, пощёлкать клавишами, создавая на получающейся записи эффект неумелого пользователя.
Я в истерике.
Много плакала.
Плохо соображаю, поэтому нечаянно стёрла тот кусок записи, где Джим идёт на чердачное испытание.
Да.
Ему дойти до чердака – полторы минуты. Ей – добежать, оставить на подоконнике хлеб, сыр, лук и стандарт аспирина – полминуты.
После, пробегая через кабинет, пошуршать на книжных полках, взять несколько книг. Это ж было целью её выхода из логова?
Вернуться, дрожа, сесть в кресло перед мониторами, обхватить себя руками.
