– Результат того, что сделало с ним – и со мной – проклятие. – Только через минуту заметить, что протёр пальцами лепесток насквозь. Убирать руку от вазы. – Он писал соответственно ситуации и на грани нашего общего безумия.
– Он очень старался.
Она касается поверхности мультифоры осторожно, будто даже нерешительно. Потом становится понятно – пытается узнать. Но узнать здесь её Саймила сложновато. Подушечка пальца скользит по фотографии, касается руки развалившегося Кукловода, ведёт по диванной ткани к колену Джона. Останавливается на нём.
– Хорошо подобрал цвета, – говорит, наконец. – Я вижу тьму и двойственность. Вижу страсть. Вижу желание художника. Для его уровня почти профессионально.
– Он рисовал первую под давлением, сидя на цепи, – Джон понимает, что с этой женщиной можно быть только откровенным и никак иначе. Потому медленно сцепляет пальцы перед собой в замок, чтобы не начать барабанить по подлокотнику. – Мой… альтер-эго знал, как издеваться. Рассказывал… Люди, которым Арсень был дорог, и которые были дороги ему, считали его мёртвым. Джим, его брат, ещё одна девушка, Джейн… Кукловод расписывал их страдания, пока Перо работал над картиной. Бил током при попытках заткнуть уши. Иногда лишь выпускал меня. Так Арсень мог видеть нас двоих. Я был тенью, готовой исчезнуть.
– Он уже прошёл через это, когда был здесь?
Всё ещё на него не смотрит. Смотрит на его изображение – на подлокотнике.
– Да. Как и через вторую картину. Третьей в его реальности ещё не существует, скорей всего.
Софи рассматривает картину недолго. Ну да, сделано грубовато, и нет ещё того, что появилось во второй – демонизма.
Она переворачивает страницу.
Кажется, ужасается. Так, как может только леди – глазами. Прослеживает ими напряжённые пальцы уходящего во тьму Кукловода, его сумасшедшие глаза, а потом – внимательно рассматривает обугленных марионеток.
– А вот это… рисовал не Саймил.
– Наполовину, – Джон слегка откашливается. Гулкая тишина библиотеки давит на уши. – Половина – его, половина… Ада. Он заключил со своим демоном контракт. Тот дал ему недостающие умения – достаточной практики, как у профессионального художника, у Арсеня не могло быть… – Пальцы всё же ложатся на обивку, но не стучат, впиваются в мягкую ткань. – Ад дал ему мастерство, но то, что он видел и передал, то, что сумел ухватить… Прости, но это его. У меня нет сомнений.
– Я тебе верю, – она качает головой. Снова красиво бликуют серьги. – Я о том, что это работа не того Саймила, которого я знала. Это малоизвестный мне сумасшедший гений. В этой картине прорва тьмы, прорва жестокости, она изображает демона. Не романтического, а настоящего. Саймил… не был жесток. Он бывал твёрд, решителен, жёсток, но не жесток. Настолько – никогда.
Джон еле слышно вздохнул. Она слишком улавливала суть, или чувствовала, и это порождало в ней страх. И в сотый раз – то, чего не сумел мысленно: попытаться подобрать слова, но теперь «на чистовик».
– Он отразил жестокость Кукловода… – Взгляд на пальцы, неслышно отстукивающие ритм своих же слов, – практически растворив себя в нём, чтобы быть достоверным при написании картины. Мыслил как демон, дышал как он. Преломил… только не свет, а тьму, как призма, спроецировал на холст… Сделал картину реальнее, чем был сам Кукловод. Отдал больше, чем взял. Часть его самого осталась там, кровью оказалась вмешана в краски, равно как и кровь демона, и моя. А после уничтожил портрет. Плеснул на него кислотой. Кукловод был ввергнут во тьму, из которой пришёл, а мы с ним… потеряли часть себя. Но тьма…
Джон умолкает, понимая, что не сможет сказать всего. Не сможет объяснить, что было между ними – Кукловодом и Художником-химерой, проклятая связь, тянущаяся из глубины столетий, та, которую оба они обращали раз за разом, жизнь за жизнью, в чистое, лишённое каких-либо нравственных границ искусство. Потому говорит только:
– Ты же помнишь его, вернувшегося. В Арсене тьмы уже не было, разве что отголоском.
– Нужно руководствоваться чем-то очень важным, чтобы уничтожить часть себя.
Она выдыхает воздух. Тихо. Потом поднимает взгляд.
– Скажи мне, что на следующей. Если там всё пропорционально хуже, я не уверена, что в моём положении это стоит смотреть.
Джон кивает, а внутри будто становится чуточку легче. Он сам не хочет, чтобы она перевернула страницу. Не сейчас. Этим вечером ему не придётся снова увидеть ад.
И я не желаю делить его с кем-то ещё.
– Закрывай, если так. – Фолл откидывается в кресле, закидывает ногу на ногу. Едва заметно улыбается. – Я тоже не горю желанием её видеть. А вот один забравшийся в особняк ещё в две тысячи третьем энтузиаст предлагал мне за неё баснословную сумму. Даже не вывозить, продать вместе с особняком. По некоторым причинам... картину вывезти невозможно. На подлиннике есть подпись Арсеня, в левом нижнем углу. Думаю, это его и заинтересовало… С фотографии я сказал её удалить.
– На сегодня закончим.
Закрыв папку, Софи протягивает её Джону. В глаза не смотрит.
