Джим закрывает глаза, вызывая в сознании картинку. Разговор с Кукловодом. Крики Джона. Взрыв. Темнота под веками оживает, сплетаясь с воспоминаниями, обволакиваясь ужасом и отчаянием. Откуда-то совсем из глубины напахнуло холодом Сида.
Рассказывает. Что сначала помог врач внутри него – работа скальпелем, щипцами, вытаскивать осколки костей из тканей. Но не выдержал долго, когда сердце брата, истерзанное, начало агонизировать, потерял голову. Остановилось оно – мир взорвался, всосался куда-то в пылающий ад сходящего с ума сознания. Что не сразу осознал, что ему предлагает помощь призрак. Просто услышал волшебное: «Могу помочь», – и согласился сразу, на всё. Понадобилось бы кровь отдать, самому умереть – сколько угодно раз. С трудом взял себя в руки, чтобы зашить брата, а потом – день за днём, час за часом, погружаться в холод Сида за сжимающей сердце рукой. Боль была счастьем, чем больше боли – тем больше своих сил перетекает в младшего. Без ледяных пальцев на горле, в груди, жизнь теряла смысл. Реальный мир отдалялся… да и чёрт с ним. В проблески сознания – глухая тоска из-за невозможности провести операцию.
– Тогда казалось, что так и умрём… холод проглотит и не почешется, – закончить тихо. – Вариантов-то других не было. А ещё я один раз слышал твой голос, пока ты лежал без сознания. Но я уже тогда с ума сходил, решил, померещилось.
– Может, не померещилось… – едва слышно. И, уже чуть громче: – Ну, прошлое оно тем и хорошо, что ушло и фиг с ним. Я это… до ванной, лады? Как хоббит, туда и сразу обратно. Тут близко, авось, никакой злобный тролль меня по дороге не упрёт.
– Иди, сейчас у тролля другие заботы. – Вымученно улыбнуться. Воспоминания об этом периоде слишком затягивали.
– Вот уж точно…
Шабаркает отодвигаемый стул, шаги прочь по коридору. Спустя секунд десять хлопает дверь, и остаётся тишина, а в ней – негромко побулькивающая кислота.
Оттянутая чернота болезненно сдавливает рёбра, сжимает голову.
В тусклом голубоватом свете маленького фонарика в слив раковины медленно стекает тёмная желчь. Выворачивать-то больше нечем, завтрак был давно и неправда. Зато теперь боль, от которой в глазах темнело, начинает отступать. Минуту подождать, сунуть два пальца и, закашлявшись, снова сгорбиться над раковиной ниже в попытке хоть немного помочь организму. Выворачивает в последний раз. Легчает.
Джим, радость моя, сколько ж в тебе разной дряни
Нельзя ж в себе вечно всё держать в самом-то деле
Перо выдыхает с облегчением, включает воду, смывая желчь с фаянсовых боков. Долго полощет рот, затем жадно пьёт ледяную, отдающую хлоркой воду прямо из-под крана. Умывается, отфыркиваясь.
Теперь холодно и слегка трясёт, как всегда после оттягивания и нейтрализации кусочка проклятия. Ладони упираются в края раковины. Арсений медленно поднимает голову, глядя в зеркало на своё отражение. Впалые щёки, остро выступившие скулы а теперь прям видно что предки у меня китайцы и жуткие тени под глазами.
– Я – тень, – произносит хрипло. Голос настолько не похож на собственный, что он начинает тихо смеяться. Позади – видно в отражении – слабо светится туман. Собирается голубоватым мерцающим облаком.
Медленно в нём проступают контуры женщины, её за руки держит ребёнок.
– Вечно ты приходишь, когда я в самом раздрайном виде. То с голой задницей, то блюю вот, – обратился Перо к Деве. – Или твой фетиш – мокрые, растрёпанные и мёрзнущие мужики?
– Я прихожу, когда вокруг тебя власть проклятия ослабевает, Видящий. И то в этот раз провёл Старший, моих сил бы не хватило.
– Ладно, я весь внимание.
– Ты хочешь вернуть адскую тварь, – знахарка слегка подтолкнула ребёнка. Арсений не успел опомниться, как его обхватил призрачный джонов братец. Запрокинул голову, заглядывая в лицо.
– Не надо так с ним! Братику больно, плохо! Я с ним поговорить хотел, но он нас не хочет видеть. А ты покажи, Перо! Я ему помогу. Но не так, не возвращай красного!
– Мелкий, блин… – Арсений не ощущает от прикосновения призрака ничего, кроме холода. Проводит рукой над его волосами. У живого ребёнка взъерошил бы, а так ладонь только покалывает ледяными иголочками. – Ты же Старший. Иногда рисковать приходится, знаешь ли.
– Проклятие вот-вот прорвётся, – заговорила Дева. – Живая знахарка правильно вас направляет, каждая отпущенная душа уносит с собой частицу памяти и времени, ослабляя удавку, но долго так продолжаться не может. Стены эти держат его своей плотью, но скоро…
– Знаю.
Арсений, всё ещё в обхвате мелкого, дотянулся до полотенца, висящего на изгибе трубы. Вытер лицо, шею, по которой стекали холодные капли воды. Полотенце пахло затхлым, старой сырой тканью. Фыркнув, он закинул тряпку обратно на трубу.
– А также знаю, что возвращение Кукловода даст нам несколько дней. – Он обернулся к Деве. Насупленный Сэм от него отцепился, но продолжал смотреть сердито.
– Не смей, Видящий, – прошипела Аластриона.
– Угу, послушался я. Да-да.
