– Изображать ничего не надо, – поясняет Перо, принимаясь теперь за настройки. При мысли о том, то фотоаппарат этот из будущего, пусть всего лишь десяти лет, становится слегка не по себе. – Понимаю, что модель из тебя, как из меня пианист, да ещё и Джек постарался над... скажем так, цветокоррекцией лица... так что просто поснимаю твою реакцию на меня. Но будет хорошо, если ты забудешь, что у меня в руках фотоаппарат. Будем разговаривать, как раньше – это всё, что от тебя требуется. – Пальцы словно зажили, распрямились, обхватывая объектив, вторая рука удерживала корпус. Указательный палец расслабленно лежал на кнопке включения. Всё действие было естественным и в исполнении Пера ощущалось почти что музыкой. Арсень опустил руки, и теперь фотоаппарат, безобидный и пока что бездействующий, мирно лежал на его колене, как домашний зверёк.
– Кстати, с чего ты решил, что я непременно стребую с тебя обнажёнку?
– Не решил, – покачать головой. – И не непременно. Не передёргивай. Просто ваша первая фотосессия с Файрвудом стала для меня большим шоком. И само понятие фотосессии теперь неизменно влечёт воспоминание о ней.
– Ты о… А, – Арсень растянул свою привычную улыбку от уха до уха. – Вот что значит закрепление негативного опыта. А я было подумал, что ты тут же отключил камеру…
– Прости, но перед тем, как отключить камеру, я это увидел! – Джон непроизвольно морщится. – И да, для меня это дико. Мало того, что… делать такое на фотокамеру, так вы же знали, что в комнате видеонаблюдение.
– Ну а что, в коридор было идти, что ли? – Улыбка Арсеня теперь не влезла бы ни в один объектив, это при том, что Джон был уверен: Перо ещё не явил её пределов. – Я бы мог, да и Джим, думаю, тоже, но такой поворот событий привёл бы тебя в ещё большее смятение.
Джон зажмурился. Вот Арсень проговаривает, а он же даже такого варианта не рассматривал. А теперь рассматривает.
– В ванной нет камер, – говорит, наконец. – Шли бы туда, в конце концов. Или… вообще не устраивали такого беспредела. Зачем вообще…
Щелчок камеры и, прежде чем успевает опомниться:
– Ну, знаешь! – Перо ткнул в его сторону пальцем, изображая праведное негодование, – во-первых, искусство не знает таких пошлых понятий, как рамки и границы. А во-вторых, ты для чего обитателям личные комнаты выделил? Лич-ны-е. Кто тебе виноват, что ты вуайеристить вздумал в одиннадцатом часу ночи?!
– Но перед камерами! – Джон всплеснул руками. Опять щелчок. Но об этом некогда думать (щёки горят). – Арсень, это же элементарное воспитание. Мораль та же. Да, искусство, я понимаю… но античные статуи таких поз не принимают и так на скульпторов не смотрят. Нечего мне про искусство рассказывать.
– Ты мне ещё расскажи, какое искусство Древней Греции чистое и невинное. Да если бы Фрейд родился в ту эпоху, он умер бы от счастья – столько материала для исследования, только на улицу выйди. За каждым древнегреческим мраморным углом…
– У нас не Древняя Греция. – Упрямо. – И, заметь, ни одна статуя того времени, изображающая мастурбацию, не стоит в музее. Я не так воспитан. Я считаю, что подобное должно происходить за закрытыми дверьми. Выносить это на общее обозрение неприлично.
– Так дверь, позволь напомнить, была закрыта, – Снова щёлкает, но это воспринимается уже настолько отстранённо, будто в другой комнате. – Я повторяю: ничто не мешало тебе спокойненько отключить камеру – особенно с твоим воспитанием. Да и потом, уважаемый мой маньяк, с одного взгляда неискушённому уму понять, что происходит на мониторе, передающем изображение с камеры, снимающей практически тёмную комнату – сложно. А это значит, ты как минимум полминуты смотрел точно и пытался разобраться, что именно происходит.
– У меня огромный опыт слежения за марионетками. – Джон понимает, что всё это время сидел сжавшись, поэтому выпрямляется. Скрещивает руки на груди. – И хорошие камеры. Были, да. Не так уж сложно было понять, что наш уважаемый доктор мастурбирует, а ты бегаешь вокруг него с фотоаппаратом. И… да, я сразу не понял. Когда понял – выключил. Но в шоке до сих пор. Ладно ты… от Джима я не ожидал.
Арсень поднимает руки (в одной фотоаппарат), он не смеётся, даже не улыбается. Точней, делает это теперь глазами, прищуром… да всем своим состоянием.
– Его совратил я, – заявляет серьёзно. – Так что Джим ни при чём, он жертва развратного фотографа. А если я скажу, что больше так не буду, ваш праведный гнев это хоть немного усмирит, сэр? Также готов принести личное извинение психологически пострадавшей камере.
– Да дело не в том, что вы это сделали, а в том, что вы способны это сделать, и я такого не понимаю… – Джон пожимает плечами. Самообладание к нему практически вернулось. – Мне не понять вас. И я не собираюсь. И не собираюсь навязывать свою позицию. Просто у меня… психологическая травма.
На последней фразе – слегка улыбнуться ему. Буквально уголками губ.
Получить в ответ поднятый объектив и звук, сопровождающий рождение нового кадра.
– Равно как и я не призываю понимать нас, – кивает Арсень.
