Посмотрите, как она выписывает волоски, будь то шерсть на лапках ее ручных обезьянок или линия ее собственных волос на лбу и висках. Каждый штрих растет, как волос из поры на коже. Жест и субстанция здесь едины. На других картинах капли молока стекают из соска, капли крови сочатся из раны, слезы капают из глаз – и все эти образы обладают общей телесной идентичностью: иначе говоря, капля краски не описывает каплю телесной жидкости, а воспринимается ее двойником. На картине под названием «Сломанная колонна» ее тело утыкано гвоздями, и у зрителя возникает впечатление, что она недавно держала гвозди в зубах и, вынимая их один за другим, забивала в себя молотком. Такой пронзительной остроты достигает здесь чувство осязания – оно-то и делает ее работы уникальными.
И здесь мы приходим к парадоксу. Как же получается, что художница, настолько сосредоточенная на собственном образе, никогда не впадает в нарциссизм? Обычно это объясняют, сопоставляя ее с Ван Гогом или Рембрандтом – авторами многочисленных автопортретов. Но такое сравнение поверхностно и по сути неверно.
Тут надо снова вспомнить о боли и о перспективе, в которой Фрида изображала ее, когда боль давала ей некоторую передышку. Способность ощущать боль – горестно сообщает нам ее творчество – есть первое условие чувствующего сознания. Чувствительность ее собственного изувеченного тела наделила ее обостренным пониманием того, что чувствует кожа всего живого: деревьев, фруктов, воды, птиц и, разумеется, других женщин и мужчин. Поэтому, запечатлевая свой образ как будто бы на собственной коже, Фрида говорит обо всем чувствующем мире.
Критики любят повторять, что работы Фрэнсиса Бэкона передают чувство боли. Однако в них боль видится как бы сквозь мутное стекло – словно грязное белье через круглое оконце стиральной машины. Фрида Кало – полная противоположность Бэкону. В ее картинах нет стекла; она вся здесь, перед нами, своими нежными пальцами зашивающая – стежок за стежком – не платье, а рану. Ее искусство ведет с болью разговор, прижимается губами к коже боли; ее искусство – о мучительной способности чувствовать, о желании, о жестокости, об интимном языке.
Подобное интимное отношение к боли можно найти в стихах великого аргентинского поэта Хуана Хельмана:
Многие стихи Хельмана были написаны в изгнании в 1970–1980-е годы, и бо́льшая часть из них посвящена судьбе
Часто строки стихов Хельмана отмечены ударениями, напоминающими ритм танго – музыки Буэнос-Айреса, его родного города. Однако эти ударения – одновременно и умолчания, которые не дают проникнуть в стихотворение никакой лжи. (Это видимые антитезы цензуры, которая неусыпно бдит, чтобы защитить систему лжи.) Они напоминают о том, что открывает боль и что даже она не может сказать.
