Творчество Бэкона сосредоточено на человеческом теле. Тело у него обычно искажено, хотя то, во что оно одето, и то, что его окружает, искажено значительно меньше. Сравните плащ с торсом, зонтик с рукой, сигаретный окурок со ртом. По словам самого Бэкона, те искажения, которые претерпевает лицо или тело на его картинах, – это результат поиска живописных средств, способных оказать «прямое воздействие на нервную систему». Он раз за разом ссылается на нервную систему художника и зрителя. Нервная система, с его точки зрения, независима от мозга. Тот вид фигуративной живописи, который апеллирует к мозгу, Бэкон находит иллюстративным и скучным.
«Я всегда надеялся донести вещи предельно прямо, грубо, как есть, и, наверное, когда доносишь вещь как есть, все приходят в ужас».
Чтобы прийти к этой брутальной прямоте, обращенной непосредственно к нервной системе, Бэкон всецело полагается на то, что он называет «случайностью». «Про себя могу сказать, что все, чем я бывал более-менее доволен из своих работ, появилось в результате случайности, которой я сумел воспользоваться».
«Случайность» возникает в его живописи, когда он делает «непреднамеренные отметины» на холсте. Затем его «инстинкт» находит в этих отметинах способ развития образа. Развитый образ оказывается одновременно фактуальным и суггестивным, двояко воздействуя на нервную систему.
«Разве дело не в том, чтобы вещь была как можно ближе к действительности и в то же время как можно более суггестивной, чтобы открывать скрытые глубины восприятия, а не просто иллюстрировать предмет, который ты взялся изобразить? Разве не в этом состоит искусство?»
Для Бэкона открывающий глубины восприятия объект – это всегда человеческое тело. Остальные предметы на его картинах (стулья, башмаки, ставни, выключатели, газеты) просто иллюстративны.
«Мне хочется исказить предмет до неузнаваемости, совершенно отойти от его внешнего вида, но так, чтобы в самом искажении его вид был возвращен и зафиксирован».
Если попытаться истолковать это как процесс, то можно прийти к следующему. Внешний вид тела претерпевает случайное вмешательство – на него наносятся некие непреднамеренные отметины. Затем его искаженный образ непосредственно воздействует на нервную систему зрителя (или художника), и тот заново открывает для себя исходный вид тела по оставленным на нем отметинам – или где-то под ними.
Помимо «непреднамеренно» нанесенных отметин – следов живописной случайности, – встречаются также
Двусмысленность слов, всегда использовавшихся Бэконом при разговоре о своей живописи: «accident» («случайность» и «авария»), «rawness» («необработанность» и «содранная кожа»), «marks» («отметины» и «шрамы, рубцы»), а также, возможно, и двойственное значение его собственной фамилии,[121] похоже, принадлежат к словарю навязчивых идей, или обсессий, к опыту, восходящему к истокам самосознания. В мире Бэкона не предлагается альтернатив, тут нет выходов, нет ощущения времени или возможности перемен. Бэкон часто начинает работать над картиной, отталкиваясь от фотообраза. Фотография запечатлевает некое мгновение. В процессе работы Бэкон ищет случайность, которая превратит этот отдельный момент во все моменты. В жизни момент, который вытесняет все предшествующие и все последующие мгновения, – это, как правило, момент физической боли. Боль, по-видимому, и составляет заветный идеал бэконовской обсессии. Как бы там ни было, содержание его работ – то содержание, которое привлекает зрителей, – не имеет ничего общего с болью. Как часто бывает, обсессия только отвлекает от главного, а настоящее содержание состоит в чем-то ином.
В творчестве Бэкона усматривают выражение мучительного одиночества западного человека. Человеческая фигура у него изолирована – помещена в стеклянный куб, на арену чистого цвета, в какую-нибудь безликую комнату или даже внутрь самой себя. Эта изоляция не исключает рассматривания извне. (Форма триптиха, когда каждая фигура изолирована в пределах своего холста и при этом открыта для обозрения двум другим фигурам, весьма симптоматична.) Его фигуры одиноки, но при этом совершенно лишены личного пространства. Их раны-отметины наводят на мысль о членовредительстве, но в весьма специфическом смысле: увечит себя не отдельный индивид, а весь человеческий род, поскольку в условиях столь всеохватного одиночества различие между индивидом и видом обессмысливается.
Бэкон – противоположность апокалиптического художника, который предвидит худшее. По Бэкону, худшее уже свершилось. И это свершившееся худшее не имеет ничего общего с кровью, пятнами и внутренностями. Худшее заключается в том, что человека считают безмозглым созданием.
