Вскоре де Сталь оставил яркие краски и вернулся к пейзажам, к берегам серого Северного моря и небу над ними. С галлюцинаторной точностью он запечатлевал удаленность объектов друг от друга – маяк, корабль, дорогу к обрыву. Но отчего-то кажется, что на его картинах изображен момент перед тем, как море начнет меняться, и что перемены грозят катастрофой. Это впечатление я могу описать только как боль – резкую боль в каждом мазке. Цвета небесные, мазки размеренные, но скорость их наложения выдает их тайну: все это писалось, возможно, в последний раз.
Ничто на свете не сравнится в жестокости с нежностью.
Владевшее художником чувство боли привело к метаморфозе, до какой не додумался и сам Овидий: морские туманы и белые облака превратились в повязки и бинты на ранах! Теперь ты писал картины одну за другой, и на всех раненое небо.
При этом он не давал себе поблажек, по-прежнему храня бесконечное уважение к гравюрам Геркулеса Сегерса с видами руин, где видна трепетная забота художника о каждом смещенном со своего места камне.
Тонкие линии, отпечатавшиеся на сетчатке прежде, чем на закрытые глаза положили монеты.
Не многие замечали, что тебя терзает боль. Ты был на вершине успеха. Почти уничтоженный усилиями арт-дилеров и коллекционеров: в 1954 году от тебя потребовали 280 новых картин. Поиск альтернативы был безнадежен, и ты об этом уже знал.
И наконец, последние картины – из Сицилии и в особенности из Агридженто. Струны красок натянуты так туго, что кажется, сейчас лопнут. Пространство между объектами передано с точностью до метра. Но сами объекты исчезли. Здесь нет материи, только пыль. Нет больше разницы между небом и землей. Небо изгнано. Осталось отсутствие, и сочащиеся краски заткнуты ему в горло, чтобы заглушить крик.
Помимо этих безнадежных картин («безнадежный» здесь – не оценочный эпитет, а констатация факта), есть и сделанные в тот же период небольшие рисунки, где линии похожи на сосновые иголки. Эти рисунки напоминают руины, сквозь которые де Сталь пробирался в те времена, когда в небе еще теплилась надежда.
Остается досказать немногое. Я снова и снова всматриваюсь в нарисованных углем в полный рост обнаженных женщин. Рисунки сделаны за месяц до гибели. Мне не хочется говорить о Жанне – она не позировала для них. Для них никто не позировал. Гофмансталь написал где-то: «Когда кто-то умирает, он уносит с собой тайну, позволявшую ему, и только ему жить жизнью духа». Пусть твоя тайна останется тайной. Но я никогда не видел рисунков, в которых так точно запечатлелось бы отсутствие. Словно женщина, которую ты воображал, оставила после себя – чтобы снова и снова тревожить твое воображение – только тени, некогда лежавшие на ее теле. Рисунки отсутствия. Четко расставленные пятна на сетчатке, прежде чем монеты положат на закрытые глаза.
И тут я обнаружил еще кое-что в этих рисунках. Если наклонить голову вниз и вбок, так что рисунок из вертикального сделается горизонтальным, то даже тени на женском теле исчезнут и рисунки превратятся в изображения темных облаков и почти слепящего света в небе – света, который открывается тебе навстречу. И больше ничего.
Николя де Сталь – художник, никогда не прекращавший исследовать небо. Сегодня он вдохновляет нас, находящихся в круге, вечно обновляющемся круге тех, кто борется за выход из тьмы настоящего, тех, кто, несмотря ни на что, найдет выход. Он вдохновляет нас своей храбростью и неповторимыми свидетельствами движения к свету, которые он нам оставил.
Во время войны, еще до знакомства с де Сталем, Рене Шар написал: «Ты подносишь спичку к своему светильнику, но то, что зажигается, не дает света. Далеко, очень далеко от тебя зажжен круг».
