Гравюры пробуждают желание писать маслом. В то время мастерской мне служила бывшая комната для прислуги на верхнем этаже дома доктора Дональда Винникотта, теперь получившего всемирную известность благодаря открытиям в области детской психологии. Он обычно играл с ребенком у себя в гостиной на первом этаже, ползая на полу на четвереньках, а я у себя наверху занимался своим Уиллесденом. Четыре дня из пяти затея казалась безнадежной: слишком много всего мне хотелось показать. И мы утешали друг друга, встречаясь внизу на лестнице. Резкость красок. Глубина панического страха. На следующее утро снова все то же – ребенок и полотно заставляли нас продолжать попытки продвинуться далее. На моих картинах железнодорожный узел был изображен в летнее время, почти в сумерках, за несколько секунд до того, как зажгутся фонари. Линии соединялись, расходились, отступали. Они имели цвет волокнистых ребер срезанных стеблей ревеня, сложенных вплотную друг к другу, они указывали на горизонт, где превращались в тушеный ревень. Некоторые из этих картин я потом продал, другие раздарил тем, кого любил. Ни одной не осталось. Одну из них я очень хотел бы снова увидеть. Небольшая картинка, немного вытянутая по горизонтали, 50 на 60 сантиметров. Я сделал ее быстро, после долгих недель борьбы с более амбициозными работами. Под вечер я обратился к Небесам с благодарственной молитвой художника. Это было в 1953 году, когда мне исполнилось двадцать семь.
Краска громыхает к горизонту. Полосы гаснущего света оставляют шрамы на плечах узловой станции. Невидимый путевой обходчик постукивает по колесам вагонов, отыскивая дефекты. Все в дефектах, все проверено, все переживет еще одну ночь, а также и следующий рабочий день, который придет с востока, из-за канала Гранд-Юнион. Аминь. Ржавчина, привкус стали на языке, ручка стоп-крана, звук башмаков по шлаку между рельсов, зеленые глаза женщины в другом городе, лежащей на свежих простынях, свежие улицы…
Даже краски на той маленькой картине имели политический оттенок. Никто тогда не замечал этого, и меньше всех я сам. Политика была в Национальном профсоюзе железнодорожников – НПЖ. Три буквы, три пути, ведущие к горизонту – без иллюзий, но решительно и гордо. Точки схода, противошерстные соединения путей, градиенты, проверка сигналов, навесы, паровозный поворотный круг – с их повторяющимися правилами, инструкциями и приказами – все они каждые несколько минут кланялись небу, чтобы оно признало доверие, оказанное нам историей: чтобы сотни поездов, составлявшихся здесь каждую неделю – каждую семидневную рабочую неделю, – могли спокойно и вовремя отправиться в путь вместе со всем дерьмом, которым их нагрузили, вместе с неизбежными человеческими сомнениями, которые их сопровождали, и доставить в будущее за горизонт нечто такое, что заставит это будущее – я-то до него не доживу – быть чуть более справедливым к Узловой станции и миру, ее окружающему.
Только сегодня, когда той картинки уже не отыскать, я осознаю, что сами краски на ней имели политический смысл. Неаполитанская желтая, полусотней тонов притворяющаяся черной и лукаво избегающая этого. Розовая – да, розовая. Жженая умбра. Натуральная сиена. Самая бледная лазурь – голубая, как пламя газовой горелки. Серый цвет большого пальца на руке путевого рабочего в конце смены. Сопли титановых белил. Красные жилы. Цвета, которые никого не обманывают. Цвета, которые остаются самими собой и продолжают утверждать.
«Отель дю Прентан» находился в 14-м округе Парижа. Холл со стойкой регистрации был не шире обычного коридора. Девятнадцатый номер на четвертом этаже. Крутая лестница без лифта – устанешь, пока вскарабкаешься наверх. Он приехал в Париж накануне, а дружили мы уже сорок лет.
Девятнадцатый номер был маленький, окно выходило во двор-колодец. «В туалете посветлее», – сказал Свен. Возле окна располагался платяной шкаф, а ниша, где помещались удобства, размером была не больше этого шкафа и находилась по другую сторону кровати, которая занимала чуть ли не всю остальную площадь.
На розовом пушистом покрывале лежала толстая папка с тесемками (две уже лопнули). Стены с желтоватыми обоями, унылыми и приятными одновременно, как старая майка, которую этот номер не снимал даже на ночь.
В наши годы и с нашим жизненным опытом в порядке вещей иметь друзей-художников, которые добились успеха: они ездят в качестве почетных гостей в Венецию и останавливаются там в отеле «Даниэли», о них пишут книги со множеством цветных вклеек. Они по-прежнему добрые друзья, и при встрече с ними нам всегда весело. Однако мы со Свеном оставались, каждый на свой манер, хронически немодными, или – скажем прямо – мы не очень хорошо продавались.
