«Маршрут Брод-стрит» – так это называли. Маленькая пригородная электричка, ходившая из лондонского Сити в Кью-Гарденз. Любители цветов и садоводы отправлялись на этом поезде полюбоваться цветами в ботанических садах Кью (сады были основаны в XIX веке для изучения экзотических растений, обнаруженных в дальних закоулках Британской империи). А я в начале 1950-х годов ездил на этом поезде по нескольку раз в неделю в Ричмонд, где работал на полставки учителем рисования в колледже. В одном месте электричка огибает огромную узловую станцию Уиллесден. Там составляли, сортировали, готовили к отправлению поезда в Шотландию и по всему северо-западному направлению. Здесь можно было увидеть вагоны для пассажиров первого и второго класса, для сырья, товаров, угля и прочего – весь подвижной состав, курсирующий между Лейтон-Баззардом, Кру, Престоном, Карлайлом, Глазго и Лондоном. Каждый раз, садясь в электричку, я ждал момента, когда она приблизится к узловой станции и остановится, так что откроется вся панорама. Я просто прилипал к окну. Мне доводилось слышать рассказы людей, впервые увидевших в телескоп звездное небо, – они вдруг ощущали себя совсем крошечными. У меня подобное чувство возникало, когда я глядел на станцию Уиллесден. Рано утром, в сумерках, сквозь дождь в темноте, под снегом, в летнюю жару и в самые обыкновенные дни – всякий раз. За пять лет до этого железные дороги в Великобритании национализировали. «Лондонско-Мидлендская и Шотландская железная дорога», ранее владевшая этой узловой станцией и следившая за ее постоянным неупорядоченным, хаотическим расширением, сделалась теперь частью Британских железных дорог, которые провозгласили государственной собственностью. Одним из последствий национализации стало появление новых вагонов для перевозки угля, в два раза вместительнее старых. В послевоенной заброшенности было что-то величественное.
Однажды утром я сел в электричку и вышел в Уиллесдене. Там я открыл для себя Атлас-роуд, Коммон-лейн и депо Норт-Пол. И начал рисовать виды узловой станции. Я рисовал их снова и снова, как иные художники рисуют каждый вечер одну и ту же женщину, склонившуюся над шитьем все под той же лампой. Иногда рисовал станцию так, словно это была Вирсавия, а иногда – как Снятие с Креста. Вы думаете, я преувеличиваю? И да и нет. Там было самое место для преувеличений. Место сцепления товарных вагонов друг с другом. Место, где составляли один поезд из двух. Или расцепляли, разделяя длинный состав на пятьдесят отдельных вагонов. Работа уточнения и преувеличения, днем и ночью, под дуговыми лампами и при дневном свете. Уточнение и преувеличение.
Мне хотелось превратить свои рисунки в гравюры. И я помню, как печатал некоторые из них вместе с Прунеллой; несколько раз она даже съездила со мной в Уиллесден. Мы шли по Хайт-роуд и иногда спускались на почти безлюдный участок Перманент-вей. Процарапывать линии на меди, а потом протравливать их кислотой – было в этом что-то от прокладки путей, на мой взгляд. Прунелла подобрала пару брезентовых перчаток, которые обронил путевой обходчик, и примерила их со смехом. Они, конечно, оказались велики: запястья Прунеллы, как и ее ножки, были совсем тоненькие. Прунелла – лучший художник своего поколения. Могла бы стать в один ряд с советскими конструктивистами. Умерла в 1990-х. Мысль о ней помогает мне вспомнить, как однажды я лежал, прижавшись щекой к ее плечу, уткнувшись носом ей в подмышку, и она помогла мне забыть. Мы положили перчатки на стрелочный переключатель, чтобы их легче было заметить. После того как на медную пластину наносили краску, Прунелла стирала излишки ребром ладони – намного чище, чем это удавалось мне.
