Портреты (сборник) полностью

Я многократно замечал: если какое-то произведение впечатляет меня так, что я не могу его забыть (картины, фильмы, стихотворения и т. д.), это значит, что оно содержит нечто новое именно в том смысле, который я только что описал. Мне, наверное, не удастся дать этому явлению название, как бы я его ни чувствовал. Возможно, это нечто совсем малое, крошечная деталь человеческого опыта. (Например, ощущение того, как внутренняя часть бедра касается внутренней части другого бедра: это Боннар.) К счастью, в искусстве нет иерархии опытов.

Я спрашиваю себя: почему для меня оказались незабываемыми южноиндийские картины Энтони Фрая? Почему при определенных обстоятельствах жизнь неожиданно, внезапно напоминает и будет напоминать мне о них? Что эти картины пронесли контрабандой в заповедник европейского искусства?

Их секрет как-то соотносится с определенным климатом, с традициями жизни среди жары. Они написаны совсем не о погоде (их не назовешь импрессионистскими); они скорее говорят о культуре, пронизанной вневременным, повседневным человеческим опытом пребывания в определенном климате. Хочется даже сказать, что краски, которыми пользуется здесь Фрай, смешаны с блеском испарины. Я не хочу произносить слово «пот», но не из снобизма, а потому, что это слово подразумевает усилия, а работы Фрая посвящены той стороне культуры, в которой высоко ценится терпение и непринужденность.

Однако перед нашими глазами – картины, а не аргументы. Полотна Фрая, как любое хорошее визуальное искусство, отрицают слова. Слова способны помочь нам подойти ближе к ним не больше, чем карта – к пейзажу. Туда можно проникнуть только при помощи глаз. И тогда глаза сумеют что-то сообщить коже. Оттуда, изнутри, они будут видеть даже при опущенных веках.

В жизни при постоянной жаре все видимое превращается в пятна. Жара становится экраном, к которому прижимается всякое тело. В такую жару все касается всего, слова «отдельно» и «вместе» начинают значить одно и то же. В такую жару оттенок каждого цвета кажется сыгранным на виолончели Пабло Казальсом.

Попробуем использовать другую карту. Последняя оказалась слишком риторической. Сравнивая одну карту с другой, мы начинаем сомневаться. А в подобных случаях сомнение – лучший проводник для движения в желанном направлении, чем уверенность.

В такую жару весь мир – палатка. Самые толстые стены вибрируют. До неба можно дотронуться. Дневной свет – вход, открытый между двумя лентами. Ночь в любом уголке по вашему выбору. Кусок шелка – палатка внутри палатки. Температура всего, кроме некоторых металлов, примерно одинаковая. Плавающая рыба, фрукты на тарелке, набедренная повязка, брошенная на тахту, – все они одинаково горячи или прохладны. Может быть, именно общая (или почти общая) температура делает видимые цвета равными, несмотря на разную интенсивность. Равными, словно они произносят одно и то же слово. Какое? Слово, которое касается кончиками пальцев шепота, когда цвета убеждают: «Подожди… подожди». Вот слово не нежное и не грубое, но бесконечно знающее. Пароль жары.

Говорят, картины Сая Твомбли напоминают письмо или некий вид écriture.[131] Кто-то из критиков проводит параллели между его полотнами и настенными граффити. Это не лишено смысла. Мой опыт, однако, подсказывает, что его картины отсылают к чему-то большему, чем все стены, мимо которых я проходил и на которые глазел, или чем те, на которых я сам некогда царапал имена и рисовал диаграммы: его картины, как я их понимаю, затрагивают нечто фундаментальное в отношениях писателя с языком.

Писатель все время борется за ясность против языка, который он использует, – точнее говоря, против общепринятого способа его использования. Он не рассматривает язык как нечто заведомо ясное, готовое к прочтению, как напечатанный текст. Наоборот, для него это скорее область, полная темных мест, тайных троп, тупиков, неожиданностей и загадок. Карта этой местности – не словарь, а вся совокупность литературы и, возможно, всего когда-либо сказанного. Темные места, утраченные смыслы, самостирания возникают по множеству причин: из-за того, как слова изменяют значение друг друга, записывают себя поверх других слов, отметают друг друга, поскольку несказанное часто значит не меньше, а иногда и больше, чем сказанное, а также потому, что язык не способен полностью охватить то, что он означивает. Язык – это всегда сокращение.

Пруст однажды заметил, что подлинная поэзия возникает из слов, написанных как бы на иностранном языке. Каждый из нас при рождении получает родной язык. Но поэзия безродна.