И вот здесь «Ткачихи» Веласкеса дают нам ключ к разгадке. Как художница, Вия Целминьш подобна Пенелопе. Где-то далеко продолжается безжалостная Троянская война. Хиросима стерта с лица земли. Бежит объятый пламенем человек. Горит крыша. Тем временем море, которое отделяет пожар от всего остального, а также небо, взирающее на это сверху, остаются совершенно безразличными. И здесь, где она сейчас находится, ничто не имеет смысла, кроме ее ни на что не похожей и, возможно, абсурдной преданности.
Тридцать лет она игнорирует тренды, моды и художественные гиперболы. Остается преданной дальнему. Такая несокрушимая преданность объясняется двумя причинами: глубоким скепсисом по отношению к живописи и высочайшим, воспитанным в себе терпением.
Скепсис говорит ей: живопись не способна превзойти реальность. Она всегда отстает. Однако разница заключается в том, что законченный образ на картине останется зафиксированным. Вот почему образ должен обладать
Вия играет в игру под названием «Сохрани образ в памяти». Берет 11 камешков с пляжа на память (как все мы от нечего делать), а затем отливает с них копии в бронзе и раскрашивает. Вы можете сказать, где какой? Можете? Точно, вы уверены? Почему? Это упражнение в скептицизме. (И в то же время способ придать ценность настоящим камешкам.)
В отличие от Пенелопы, она не распускает каждый вечер сотканное за день, чтобы держать женихов на расстоянии. Но в сущности, все сводится к тому же самому, поскольку наутро она снова принимается медленно водить карандашом по мерцающей воде, которая нигде не кончается, и как только заполнит один лист бумаги, тут же берет другой. Или же если она рисует ночное небо, то передвигается от галактики к галактике. Ее терпение поддерживается осознанием необходимости преодолеть расстояние.
«Мне кажется, есть какое-то глубокое значение, – сказала она однажды, – в работе с материалом, который сильнее слов и говорит о других, немного более загадочных местах».
Само по себе это высказывание малоинтересно, если только вы с ней не знакомы и не относитесь к ней с симпатией. (Я лично с нею не знаком.) Она вносит вклад не в споры об искусстве. Ее ощутимый вклад заключен в таинственных образах (в рамке под стеклом), которые надо видеть с расстояния вытянутой руки.
Я объясняю себе творчество Вии Целминьш как труд Пенелопы потому, что она работает как рукодельница (дома, со склоненной головой, год за годом), в то время как вести, которые они приносят, – о войне, о немыслимых расстояниях, об исчезновении, о дымке из дула выстрелившего пистолета – это дурные, тревожные вести.
И этот странный союз приводит к странным преображениям. Она разбирает сантиметр за сантиметром фотографию моря и преданно, самозабвенно переводит ее на свой язык. Но она слишком умна и слишком скептична, чтобы просто копировать: она именно переводит со всей возможной точностью, на какую способна. И когда работа наконец готова, получается образ жестокого моря или жестокое море, сфотографированное в смертельно опасный момент, и в каждой мельчайшей подробности чувствуется прикосновение любящей руки. Образ очевидно и бесконечно рукоделен.
То же можно сказать обо всех ее картинах и рисунках. Они решительно вглядываются в то, что есть, в то, что делает человек, в измерения одиночества, и при этом на них лежит печать любви.
То, что Гомер создавал с помощью гекзаметров (длинный слог – краткий – краткий), Целминьш делает нажимом пальцев – это своего рода карандашная азбука Морзе. И благодаря неизменному поэтическому размеру ее холодные образы далей теплеют, и мы стоим перед ними и дивимся.
Он родился сорок три года назад в Суррее, к югу от Темзы, но, когда ему был всего год, семья переехала в Бетнал-Грин в лондонском Ист-Энде. На этих послевоенных улицах, столь же типичных для Лондона, как когда-то был типичен мир Диккенса, он учился мечтать, бегать, наблюдать: именно эти улицы и многоквартирные дома через тридцать лет он начнет рисовать. В одиннадцать лет он провалил выпускной экзамен.[132] «Система образования держится на словах, а у нас дома со словами было не очень. Язык у меня был подвешен плохо».
«В школе мне нравилось рисовать географические карты и раскрашивать страны. Это единственное, что мне там нравилось. Я не знал названий столиц, меня привлекали контуры стран». Значит, он уже был живописцем, хотя и в зачаточном состоянии. Кроме того, он без конца задавал вопросы, только на той первой стадии они еще не были сформулированы и представляли собой просто импульсы, желание обойти кругом,
