На потолке по углам паутина.[71] Через час Алек вернет фиалки Джеки, через час он наконец уберется отсюда к чертям собачьим. Не верит он в обещанные десять шиллингов.[72] Ему кажется, что, если очередной «день в конторе» для него все-таки настанет, им с Коркером придется делать вид, что того дня, когда Коркер поцеловал пол, просто не было. А если делать вид, что этого не было, то, значит, Алеку и прибавки к жалованью никто не обещал. Он подходит к потрескавшейся сушилке для посуды – там всегда стоит перевернутый вверх дном старый коричневый заварочный чайник. Алек снова принимается убеждать себя, почему не нужно верить в обещанные десять шиллингов, и мысль его совершает новый виток. Для начала: ничего не могу с собой поделать – жаль мне старого дурня. Он ополаскивает заварочный чайник горячей водой, чтобы немного согреть изнутри. Ему жаль Коркера: со времени обеда тот постарел и сделался ни на что не годен. Алек представляет, как завтра утром Коркер, в халате, будет готовить себе завтрак (Алек тем временем кладет в чайник две ложки чая) – тот еще завтрак ждет старого дурня! Но еще больше Алеку жалко Коркера из-за всего, что так и останется непредвиденным, неизвестным, невысказанным. Алек толком не знает, почему Коркер так поспешно бросил сестру, почему она умирает, почему Коркер сказал: «Ну и характер!»,[73] почему он держит в ящике стола заряженный револьвер, почему он сказал, что Бэнди Брэнди будет у него за экономку, почему он ведет себя наверху как пьяный… Впрочем, Алек уверен, что ничего этого Коркер и сам не смог бы объяснить. Коркер, как кажется Алеку, несется вперед так, словно ему в спину задувает ураган. Этот рукотворный ураган ворвался в туннель и теперь гонит Коркера куда-то дальше, через катакомбы. Чайник закипает и начинает свистеть. Алек никогда не бывал в катакомбах, однако сейчас, наливая кипяток из чайника, чувствует, слышит, как внутри снуют кусочки накипи, наросшей внутри за многие годы (они ощутимо утяжеляют один бок чайника и позвякивают), и это наводит его на мысль о бесплотном, окаменелом минеральном подземном мире: метафора помогает ему представить, как страдает Коркер. Он переходит к буфету. На одной полке стоит несколько разрозненных чашек, блюдец и тарелок. На другой полке – пачка соли, немного чая, упаковка печенья и маленькая, почти пустая банка дрожжевой пасты «Мармайт». На самой нижней полке – простыни и наволочки, о которых упоминал Коркер. Алек оставляет чашки на полке с «Мармайтом» и наклоняется, чтобы рассмотреть простыни. Раз от Коркера ничего не добьешься, Алеку придется поискать самому. Простыни явно не новые. Возможно, Коркер стянул их из номера в «Вест-Виндс». Была ли у него там тоже двуспальная кровать? В глубине за простынями Алек находит две коробки. Первая – белая картонная коробка, на которой ничего не написано. Алек открывает ее. Внутри – бутылка размером примерно с бутылку джина. Непочатая. Этикетка на иностранном языке, но Алек видит слово «Kümmel» и вспоминает, что об этом пойле Коркер рассказывал в лекции о Вене.[74] Вторая коробка – золотая, с тисненой надписью черным наклонным шрифтом: «Allure». Алек осторожно вертит ее в руках, пробует открыть. Коробка открыта. Внутри – набор шоколадных конфет разной формы в обертках из разноцветной фольги. Несколько съедено, от них остались бумажные подложки. На внутренней стороне откидной крышки – картинка вроде несуразно большого сигаретного вкладыша. На картинке обнаженная женщина на софе. У нее темные волосы и большие глаза. Волос между ног нет, – должно быть, она их сбривает. Миниатюрная, не крупнее Джеки. Кожа очень белая – даже ступни белые. Похоже на фотографию, однако в цвете – вероятно, все-таки картина. Внизу надпись: «Маха обнаженная». Алек снова смотрит на конфеты и зачем-то начинает считать, сколько уже съедено. Семь. Он представляет, как Коркер уплетал их, лежа в постели. Затем представляет, как он смотрел на женщину, пока лопал конфеты.
