Портреты (сборник) полностью

Садовник. Нет, не вышло. Французы перед отступлением все прибрали, а что не взяли французы, разграбили англичане. А может, никто не хочет ничего нам больше продавать. Спросишь – а они смотрят так, что страшно становится. Если интересуешься моим мнением, дон Франсиско, то пора нам спрятаться в каком-нибудь убежище. Я про это раньше молчал только из-за болезни доньи Жозефы. А так-то я знаю место, куда можно уйти.

Гойя. Нам совершенно не о чем беспокоиться. Я уже предложил свои услуги победителям. Завоевателям нужны живописцы и скульпторы, не забывай об этом. Победа эфемерна – как звуки музыки. А картины с триумфом победителей – все равно что свадебные картины, только без невесты. Точнее, так: триумф и есть их невеста. Уж не знаю отчего, но так всегда было в истории. Отчего-то они хотят видеть свои гребаные портреты вместе со своей невидимой невестой. А я портреты пишу, как никто в мире не напишет. У меня слабость к победителям – особенно к их воротникам, сапогам и всему победоносному гардеробу. Мне кажется, мы все задуманы триумфаторами. Еще до всякой судьбы мы были детьми триумфа. Все мы чада эякуляции.

Доктор. Тебя хочет видеть твоя жена. Говорит, ей надо еще кое-что сказать мужу. (Быстро уходит.)

Гойя. Скоро я напишу герцога Веллингтона. Он настаивает на конном портрете.

Садовник. А вот дон Федерико уже скрылся в убежище.

Гойя. А когда Возлюбленный Шлюхи вернется и усядется на наш трон, я напишу и его – рука сжимает эфес шпаги, под мышкой треуголка. А если он откажется мне позировать, напишу его по памяти. (Смотрит в зеркало.) Меня простят.

Садовник. Прачка говорит, что ты не так уж и глух. Звон реалов в кошельке ты слышишь. По этому звуку, говорит, он и узнаёт, когда пора переметнуться.

Гойя. Меня простят.

Доктор. Мне очень жаль, дон Франсиско, но ты опоздал. Твоя жена умерла.

Гойя (опускается на колени). Даже моя жена меня простит. (Остается коленопреклоненным, с опущенной головой. Еле слышный звук морского прибоя. Внезапно встает.) Если бы люди не прощали! (Берется за веревку обеими руками и идет вдоль нее, как человек, попавший в шторм.) Знаете ли вы, сколько всего не подлежит прощению? Знаете ли вы, что есть поступки, которые никогда нельзя простить? Их никто не видит. Даже Бог.

Преступники скрывают свои черные дела и от себя, и от других посредством слов. Они поносят своих жертв, навешивают на них ярлыки и без конца повторяют свои россказни. Все творится при помощи проклятий, оскорблений, шепота, речей и пересудов. Дьявол орудует словами. И ничего другого ему не нужно. Он просто раздает слова – невинной работой языка, нёба и голосовых связок, и люди своими разговорами доводят себя до злодеяний, а затем с помощью тех же слов и тех же коварных чисел прячут содеянное, и оно забывается. А что забыто, то и прощено. (Подходит к гравюре.) Но то, что вырезано, не прощает. (Опускается на колени.) Не прости нам, Господи. Дай узреть непрощаемое, дабы мы не смогли забыть. (Кое-как поднимается на ноги и уходит туда же, откуда входил Доктор.) Прости меня, Жозефа, прости…

Гойя (показывает). Там щегол. Там, на миндальном дереве. Видишь?

Федерико. Я каждое утро повторяю тебе, дон Франсиско: глаза у меня уже не те.

Гойя. Вот как поет щегол.

Федерико. Что нынче пишешь?

Гойя. Два века назад в Амстердаме голландец нарисовал щегла.

Федерико (кричит). Как твоя новая картина?

Гойя. Небо за головой не получается. Раньше никогда такого не бывало.

Федерико. Французское небо другое, не как в Испании. Погляди-ка. Молочное. Французские булки тоже другие. С годами, как ни печально, я все чаще замечаю, что становлюсь жадным.