Однако глубинное сходство заключается не только в почти случайном, формальном пророчестве, возникшем на одной-единственной картине. Как только мы заметили это сходство, оно делается очевидным. Представьте, что вы снимаете фильм, используя карикатуры Домье в качестве визуального сценария, – они подойдут идеально! Все дело в том, что Домье, подобно кинорежиссеру, воспринимал каждый случай, ставший сюжетом картины, как часть разворачивающегося процесса, как образ, значение которого никогда не ограничивается им самим. Вот, кстати, отчего он испытывал такие трудности с «завершением» своих картин. Если бы он делал их законченными, однозначными, то шел бы против природы своего художественного ви́дения.
И это возвращает нас к теме органичной связи между Домье-живописцем и Домье-карикатуристом. И как политический комментатор, и как социальный сатирик, Домье знал, что запечатлевает процессы и привычки, которые можно поменять. Он действительно надеялся заставить людей их изменить. Он постоянно напрягал воображение, пытаясь предугадать последствия сюжетов, привлекших его внимание. Когда Домье показывает голодного, наблюдающего, как другой человек ест, он понимает, что история этим не заканчивается: в конце концов голодный потребует пищи. Когда он показывает скуку буржуазного общества, он осознает, что в итоге скука разрушит материальные основания буржуазного комфорта. Когда изображает рабочих – мужчин и женщин, – он не просто фиксирует их позы и жесты: он понимает, что их трудом живет все общество, и потому стремится показать их историческую роль.
Как раз в то время, когда академическая «историческая» живопись с ее батальными сценами и романтическими триумфами начала клониться к закату, Домье придал визуальному искусству новый исторический смысл – ощущение великой силы исторических перемен, действие которой он замечал в каждом явлении повседневной жизни. Он понимал, что его собственный труд, воплощая эту силу в искусстве, сам становится ее частью. В карикатурах он выражал эту силу страстно, не боясь прямых высказываний. А в живописных полотнах – при помощи света, активного элемента, который высвечивает поступки людей. Короче говоря, Домье писал светом истории.
Что отличает работы Домье от творчества его современников, так это их уникальная телесность. Протагонисты художника являются нам по-разному, и мы по-разному на них реагируем. У них своя анатомия, свое отношение к Усилию. Их шаржированные лица тождественны телам, а «реалистичные» тела – лицам. Поглядите на мать и дитя на репродукции. Все, что изображено на картине, – это и есть лицо.
Эта особенность обусловлена тем, что картины Домье – не постановочные композиции, задуманные и выполненные в тихой мастерской художника, а живые уличные сценки, которые он хранил в памяти и потом воспроизводил вновь и вновь. Его натурщицей была толпа.
Истинная привязанность Домье, сказал бы я, это
А в следующую минуту или на следующий день те же бродячие акробаты вызовут улыбку у прачки, сгибающейся под тяжестью своей непосильной ноши, и у ее маленького ребенка – улыбку, какой не увидишь ни у одного министра!
Тёрнер – уникальный художник. Никто другой не сумел бы совместить в своем творчестве столько разнородных элементов. Некоторые даже считают, что именно Тёрнер – а не Диккенс, не Вордсворт, не Вальтер Скотт, не Констебль и не Ландсир – наиболее полно воплотил в своем творчестве дух XIX века в Великобритании. Возможно, этим и объясняется широкая популярность Тёрнера, несопоставимая с популярностью любого другого крупного британского живописца, – как прижизненная, так и посмертная. До недавнего времени зрители ощущали, что этот художник каким-то непостижимым образом, невербально (в том смысле, что его способ видения делает слова ненужными и никчемными) выразил нечто важное, глубинное в их собственном, очень разнообразном жизненном опыте.
Тёрнер родился в 1775 году; отец его держал маленькую цирюльню в одном из лондонских переулков; его дядя был мясником. Семья жила в двух шагах от Темзы. Впоследствии художник много путешествовал, но среди его излюбленных тем неизменно присутствует вода, берег моря или реки. Свои последние годы он прожил под видом старого морского волка, отставного «капитана Бута», в Челси, чуть ниже по реке. Зрелые годы провел в районах Хаммерсмит и Твикнем – оба на берегу Темзы.
