Увидев издали, в лунном свете, силуэт корабля, стоящего на рейде, Гриффитс не мог не узнать его. Он узнал бы его даже с закрытыми глазами. Эти обводы он вынашивал в мыслях, потом чертил на бумаге, потом воплощал в дереве десять лет назад. Это была его «Кассиопея». Только изменился рангоут и парусное вооружение. На бизань-мачте были установлены гафельные паруса, судно теперь больше походило на барк, чем на фрегат. А на борту, когда они подплыли ближе, в свете луны можно было прочитать новое название корабля: «Морской монах».
С корабля им скинули веревочную лестницу, а когда люди взобрались на борт, лодку подняли на талях. На палубе теплым рукопожатием друзей приветствовал капитан Роберт Дейк.
– Рад вас видеть на борту «Морского монаха», господа! Надеюсь, вы в добром здравии? Как вы находите свое судно, капитан Гриффитс? Узнали его.
– Конечно, узнал, сэр. Но что вы сделали с парусами?
– Два года назад нас здорово потрепал ураган в Наветренном проливе. Да еще испанцы приложили к этому руку. Мы их, конечно, потопили, но они снесли нам грот-мачту. А бизань-мачту за день до этого свалил ураган. Пришлось чиниться в Кингстоне, а тамошние корабелы имеют большую слабость к гафельным парусам.
– Роберт, а каким ветром вас занесло в Англию? – поинтересовался Гриффитс. – Вы совсем не опасаетесь местных властей?
– А почему я должен их опасаться? По здешним меркам я вполне в ладах с законом. У меня есть королевский патент капера и еще комиссия губернатора Тортуги. Я не пират с точки зрения правопорядка. А на рейс к вашим… в смысле, к нашим берегам меня зафрахтовал сэр Уильям Бистон, губернатор Ямайки. Что-то случилось с их кораблем, одним из тех, что курсировал между Англией и Ямайкой. То ли потерпел кораблекрушение, то ли был потоплен пиратами, не знаю.
– Вы привезли сюда королевскую долю награбленной каперами добычи?
– И ее тоже. Но еще губернатору требовалось немедленно отправить на родину преступников, которых должны судить и казнить именно здесь, тем более, что местная тюрьма была уже и так переполнена. Как раз в это время я заканчивал ремонт «Морского монаха», а рассчитаться с корабелами никак не мог. Губернатор расплатился за меня, а в качестве компенсации зафрахтовал на этот рейс. И вот я – здесь. Кстати, среди заключенных был ваш боцман. Он нарушил закон береговых братьев, проявил трусость и отсиживался в трюме во время сражения. Сначала мы хотели высадить его на необитаемом острове, дав ружье, полфунта пороху и десяток пуль. Через полгода он все равно бы умер с голоду. Но потом решили – пусть его шея отведает английской веревки.
– А вот мы здесь, на вашем корабле, дорогой сэр Дейк, только что спаслись от этой самой веревки.
– Да. Но все равно вам лучше на день-другой спрятаться в трюме. Вдруг на корабль нагрянет таможня или еще какая-нибудь проверка. А через пару дней, в открытом море, вам уже ничего угрожать не будет.
– Мы так и сделаем.
Капитан Дейк снялся с якоря и вышел в море еще до рассвета. На второй день Гриффитс уже без опаски поднялся на палубу из укрытия и осмотрел бывшее свое судно. Корпус был еще крепок, не зря при его строительстве использовался мореный дуб и красное дерево. Но во многих местах были видны заделанные пробоины. Каюты в корме оказались немного переоборудованы, их стало больше за счет перегородок – Дейку не нужны такие просторные каюты, какие были у Гриффитса и Холлиса. А вот пушек немного поубавилось – из сорока осталось тридцать две.
– Три мы случайно утопили во время шторма, пять пришло в негодность от попадания ядер противника, – прокомментировал Дейк. – А новые покупать пока не стали: не было смысла. «Морской монах» в Карибском море пользуется такой репутацией, что одним своим видом вынуждает испанские галеоны опускать флаги до начала боя.
В экипаже судна оказалось несколько матросов, которые плавали еще под командованием Гриффитса, а один из них – вообще старожил, он прошел с этим кораблем с момента его спуска на воду, от самой Англии. Этот человек одним из первых нанялся в экипаж. Матросы-«старички» узнавали своего бывшего капитана и приветствовали его как старого друга. Но вся команда у Дейка была не очень многочисленна – тридцать пушкарей, пятнадцать палубных матросов, двенадцать марсовых и десять стрелков, которые во время абордажного боя сидели на реях и палили из ружей, а в перерывах между сражениями были на подхвате в распоряжении боцмана. Кроме того, на судне был кок и его помощник.
