— Я буду около 'Быттехники', - сказала она и пошла через перекресток к большому зданию из бетона и стекла.
Вася подъехал быстро и повез ее длинными донецкими улицами куда-то в район Путиловки. Въезжая на одну из улочек, он включил рацию и буркнул в нее какое-то слово. Пропетляв между частных домов и голых, еще не окутанных зеленью деревьев, он остановил машину у совсем уж ветхого домика. Домишко этот едва виднелся за зеленым покосившимся забором.
Во дворе залаяла собака. Подъезжая к заурядному и бедно обустроенному месту, Валерия еще издали заметила старенькие потрепанные жигули. Внутри жигулей сидел Костя — шофёр и телохранитель Юлдасова. Он был бледен и сосредоточен, смотрел вперед в открывающийся просвет дороги, и на лице его была отрешенность, которая говорит о том, что человек этот готов стрелять в любую секунду.
Они вышли из машины и, минуя Костю с отрешенным лицом, подошли к забору. Вася надавил грязную кнопку звонка. Лай собаки усилился. Калитка неслышно отворилась на расстояние, в которое только и мог проскользнуть подтянутый по-военному Вася и тонкая Валерия.
У самой калитки, не дав им сделать и шага, их остановил лучший друг Юлдасова. Валерия узнала его. Лучший друг имел обманчиво-сонливое выражение лица и упитанное, неловкое тело. Несмотря на свою сонливость и упитанность он профессионально проверил обоих на предмет оружия, после чего отступил и дал им дорогу. Все это проделывалось в молчаливой тишине, которую разрежали лишь щебет весенних птиц и рык подтянутой за цепь овчарки.
Перед Валерией открылась низенькая покосившаяся хатка. Стены ее были побелены, но грязны, так же, как пупырышек звонка снаружи, и видно было, что здесь давно никто не живет. Маленькие окошки с мутными стеклами смотрели тоскливо. Она ступила на дорожку, ведущую к двери хатки, но почувствовала, как кто-то легонько подтолкнул ее в бок. Валерия оглянулась.
Невдалеке от себя, не более чем в десяти шагах, она увидела Юлдасова. Он, тепло, по-бабьи укутанный, полулежал в кресле-качалке и дышал свежим воздухом. Валерия подошла. На простом деревянном столике перед ним на блюдечке лежала корочка хлеба, которую он иногда посасывал.
— Здравствуй, — прошептали бледные губы и приоткрылись в безмятежной улыбке. Улыбка эта длилась лишь секунду.
Валерия заметила, что кожа на лице Юлдасова истончилась, и крупные мышцы, игравшие под ней во времена его здоровья и процветания, почти что сгладились.
— Здравствуйте, — она робко села на принесенный охранником плетеный стул.
— Как ты? — спросил Юлдасов, едва шевеля губами.
— Ничего.
— В отпуске?
— В отпуске.
Она молчала, разглядывая его морщинистое лицо. Видно было, что морщины эти не набежали вдруг, под впечатлением чувств, а установились надолго и всерьез.
— Как ваше здоровье? — задала она самый нелепый, как ей показалось, вопрос.
— Хорошо.
И по той мгновенной безмятежной улыбке, которая снова появилась и погасла, она поняла, что ему действительно хорошо.
— Вот вы и живете в маленькой хатке, как мечтали. Помните?
Лицо Юлдасова задвигалось, морщины дрогнули и опустились, и послышалось прерывистое дыхание.
— Помню, — сказал он, успокоившись.
— Среди зелени садов.
Домик действительно стоял среди множества деревьев, которые вскоре готовы были брызнуть почками.
— Осталось подождать, когда вырастут крылья, — сказал Юлдасов с расстановкой, и видно было, что эта долгая фраза очень утомила его.
Снова зависла пауза, во время которой взгляд Валерии остановился на лице Юлдасова, спрашивая: 'Зачем ты меня звал'? Глаза его не давали определенного ответа, а только рассредоточено бродили по ее лбу, волосам, носу, губам, — как будто он и сам не вполне понимал, зачем.
— Я говорила с одним человеком, если вас это еще интересует.
— Да-да, — слабо кивнул он.
— О вашем вопросе.
Юлдасов еще раз кивнул, и лицо его выражало: 'Говори что-нибудь'.
— О вере, — напомнила Валерия.
Она оглянулась на охранника, который торчал за ее спиной, и чье присутствие она чувствовала каждую минуту, пока сидела здесь. Но Юлдасова его присутствие не смущало. Более того, лишь благодаря этому присутствию он мог оставаться спокойным и даже сонливым. За последние пару десятков лет он в первый раз позволил себе поболеть.
— Один человек ушел.
— Куда? — выдавил Юлдасов.
— В символьный мир. В тот мир, в который он верил.
— Умер?
— Нет, говорю же. Умерли все одничеловеки, которые жили его жизнью.
Веки Юлдасова приопустились. Потом открылись поспешно, как будто он боялся что-то пропустить во внешнем мире.
— Лера, — сказал он, глядя сквозь нее, — мы… издалека-издалека… издалека-издалека…
— Вы тоже это поняли? Впрочем… еще неизвестно. Узнать можно только в самом конце. Сергей Вадимович…
Валерии показалось, что Юлдасов спит. Она посмотрела на его склоненную голову и закрытые глаза, на редкие желтые ресницы, что покоились на отвислых желтых веках, и перевела взгляд на охрану. Те стояли неподвижно. Лучший друг продолжал дежурить у калитки и своим сонливым выражением давал понять, что ничего не хочет знать о том, что происходит там, у столика.
