От такого обилия доброты и нежности у Валерии защемило в груди. Раньше мама не разговаривала с ней так. Ей стало почему-то обидно.
— Оливье? Крабовый? Или, может быть, придумаем что-нибудь пооригинальней? — Глаза Инги смеялись. — Поищи в интернете. А то у нас каждый год одно и то же.
'Смолы кипящей', - так и хотелось съязвить Валерии, но она сдержалась.
— Кстати, как твой доклад поживает?
— В процессе.
— А с Дашей ты уже говорила?
— Нет.
— И не стоит, доченька. Плохо быть кому-то обязанной, это ты правильно сказала. Лучше во всем надеяться на себя.
— Не помню, чтобы я говорила такое.
— Ну или что-то в этом роде. В общем, на товарища надейся, а сам не плошай.
— Кладезь мудрости.
— Что?
— Я говорю, кладезь ты мудрости у нас.
— Ну что ты, Лерочка? — Инга внезапно замолчала. — Он правда хороший.
Валерия подняла на мать глаза и впервые за эти три дня посмотрела на нее прямо.
— А я? — спросила она дрожащим голосом.
— Ты? При чем здесь ты?
— Так ли я для тебя хороша, как он?
— Лера, ну как можно сравнивать…
— А если бы сейчас сказали: мне умереть или ему, ты кого бы выбрала?
— Лера, прекрати.
— Почему? Я в детстве задавала себе такой вопрос.
— Что ты городишь!
— Я думала, если случится война, и нам всем суждено погибнуть, то кто бы лучше остался в живых — ты или папа?
— Какая война?
— Не помню. Тогда всё шли какие-то войны.
— Но ты была совсем ребенком, как ты могла это понимать?
— Я всё понимала! Так ты или папа? И, знаешь, кого я выбирала всегда? Знаешь? Тебя! Всегда тебя!
— Господи, Лера…
— Не причитай, я еще не закончила. Я выбирала тебя, а потом умер папа.
— Но почему ты связываешь…
— Я не связываю. Допустим, это случайность. Но я выбирала тебя. А теперь… теперь — послушай. Недавно я украла одну вещь. Из той квартиры… ну, ты поняла. Не делай такие глаза. Она мне не нужна, в общем-то. Я взяла её из любопытства. Но дело сделано. Сейчас эта вещь у меня. И этот твой… Шура — он за ней идет. За ней и за мной!
— Валерия…
— Но это еще не самое главное. И не самое страшное, мама. А теперь слушай: этот твой Шура — НЕ-ЧЕЛОВЕК, — она произнесла два этих слова раздельно, нависнув над столом и сверля мать взглядом.
Воцарилась глубокая тишь. Инга рассматривала белое лицо дочери с черными, как две бездны, глазами. Потом перевела взгляд за окно, на укрытые снегом деревья. Сквозь них пестрели окна противоположного дома. Вот какая-то женщина приоткрыла створку окна и пустила в узкую щель струйку голубоватого дыма. Курит. Неясного цвета халат то и дело распахивается у нее на груди, когда она стряхивает пепел. Голова в бигуди. Это действо ничего не сказало и ничего не напомнило Инге, она осталась безразличной к виду сигареты.
Валерия, опустив голову, смотрела в свою чашку.
***
— Не переживай, — говорила Инга, перебирая дочери волосы. — Я позвоню ему и скажу, что ты заболела.
— У тебя уже и телефончик есть? — Валерия лежала на диване, отказавшись от предложения сделать ей компресс.
— Не ехидничай.
— Что-то ты слишком добрая, будто я действительно заболела… Мам, он тебе очень дорог?
— Он мне просто знакомый. А ты действительно заболела.
— Ты на умственную болезнь намекаешь?
— Я не намекаю. Я прямо говорю, что у тебя нервное расстройство. Мне кажется, после того падения надо было всё-таки показаться врачу.
— Ты веришь врачам?
— Они, во всяком случае, в медицине понимают больше нас с тобой.
— А ты веришь в медицину?
— Ну… может быть, не так уж и верю, но главное — своевременно обратиться.
— Тогда скажи, почему ты не веришь мне?
— Лера. Ты опять за своё?
— А ты встречала когда-нибудь такой эффект: чем более правдив твой рассказ, тем меньше тебе верят?
— Но твой рассказ фантастически правдив.
— Для того, чтобы ты мне поверила, мне надо было просто чуточку приврать, а я не захотела. Был такой момент, когда я готова была приврать.
— А ёлку мы всё равно купим.
— Хочешь меня утешить?
— Нет, с тобой сегодня невозможно разговаривать. Ты как-то всё слишком близко принимаешь.
— Так не разговаривай.
— Еще и грубишь.
— Я не нуждаюсь в утешениях.
— А в чем ты нуждаешься?
— В понимании.
Инга помолчала.
— Ты знаешь, я сегодня хотела сорвать тебе веточку. Еловую веточку, как ты просила. Вернее, там была сосна. Её спилили… но у пенька остались три веточки.
— Почему же не сорвала?
— Это было в парке…
— Я поняла, что не в лесу.
— Меня отвлекли. Но теперь мне кажется, хорошо, что я этого не сделала.
— Почему?
— Не знаю… жаль стало чего-то. Как будто последнюю надежду отбираю.
— У кого?
— У дерева.
— Его всё равно уже ободрали.
— Пусть. По крайней мере, это была не я.
***
[prototype]: Первая форма жизни — резонансная. Аналогом ее служит музыка.
[Lady V]: Хочешь сказать, что музыка была первым живым существом?
[prototype]: Красиво. Но не уверен, что это было существо в твоем понимании
слова. Колебание и отклик… если хочешь, существо состояло из
некой волны и того, что эту волну воспринимало.
[Lady V]: Ухо?
[prototype]: Его прообраз.
[Lady V]: Почему ты думаешь, что первым появилось ухо?
[prototype]: По аналогии. Музыка невидима — это праискусство. Начало
начал. Она подчиняет себе всех без исключения.
[Lady V]: Так уж и всех?
