Пальцы у Аллочки были замечательные — длинные, тонкие, божественные. А ногти являлись безукоризненным образцом чистоты и вкуса. Она не красила их подобно минетжиршам из отдела продаж в яркие цвета, и уж тем более не наносила многоцветных замысловатых рисунков. Даже когда ее коллега Олеся похвасталась свежесделанным и только входящим в моду маникюром 'Омбре', Аллочка не соблазнилась. Она осталась верна бесцветной эмали, овальной форме ногтевой пластины и аккуратно обрезанной кутикуле. Только лишь и всего. Правда, были и некоторые хитрости. Ногти у Аллочки росли так хорошо, что без стимулирующего средства здесь не обошлось. А кутикулу она обрезала каждую неделю собственноручно, да так тщательно, что иногда в том месте, откуда начинал расти ноготь, пальцы ее краснели и становились болезненными. Но эта краснота только подчеркивала их белизну и утонченность.
Скупую отделку своих ногтей Аллочка с лихвой восполняла украшениями. На левой руке она носила сразу три золотых колечка, а на правой — только два. Три колечка были неброские, тоненькие, с простенькими цирконами, так что непонятно было, зачем навешивать на одну руку столько одинаковых украшений. Зато два колечка были совсем другие: одно в виде молнии, а второе в виде змеи. Змея сверкала на посетителей изумрудным глазком, а молния поражала своей авангардной формой.
Аллочка любила свои пальцы и свои драгоценности, и часто тайком любовалась тем, как ее правая рука обнимает мышку, а левая в это время благородно покоится на краю стола.
— Дай сюда, пожалуйста, — остановила ее Нищенка, видя, что вместе с мусором Аллочка может выбросить и сам листочек. Она любила экономить и всегда использовала для своих набросков 'черновики' — листочки, исписанные с одной стороны. — Мне нужно вот что, — энергичными движениями Нищенка принялась чертить на нем какую-то таблицу, — Вот это… и еще вот это, — начерченную таблицу она стала быстро заполнять пятизначными цифрами. Потом внизу таблицы приписала крупным мужским почерком несколько фраз. — Будь дружочком, сделай, пожалуйста, не откладывая, — она пододвинула листочек к секретарю.
Аллочка давно уже перестала удивляться тому, как в голове финансового директора умещаются пятизначные и шестизначные цифры, и как она может доставать их из своей памяти в любом количестве и в любой комбинации. Она взяла рукописный документ, бегло осмотрела его и принялась набирать.
Но Нищенка уходить не спешила. Она постояла с полминутки, глядя как Аллочкины пальцы скачут по клавиатуре, затем скосила глаза на массивную деревянную дверь, за которой располагался кабинет самого. На двери этой не было никакой таблички, поясняющей, кто за ней находится, а только порядковый номер, составленный из привинченных шурупами медных цифр. Цифры изображали число '12'.
— Кто это была? — спросила Нищенка одними губами.
Но Аллочка поняла бы ее, если бы даже она спросила одними глазами.
— Курьер, — ответила она, не отрывая взгляд от клавиатуры.
— С каких это пор у нас с курьером проводит собеседование президент компании? — Нищенка очень хорошо выучилась говорить беззвучно.
— Со всеми молодыми девушками на этой фирме проводит собеседование президент компании, — отвечала Аллочка чуть слышно, так, чтобы прослушка, прикрепленная у нее под столом, могла зафиксировать лишь слабый шорох.
— Но с курьером впервые.
— Всё когда-то делается впервые.
— Боюсь, что за курьерами последуют кассирши и уборщицы.
— Главное, чтоб не охранники и шофёры.
Не дождавшись, когда Аллочка наберет ее документ, Нищенка взяла со стола первый попавшийся черновик, повертела его в руках и, уходя, сказала своим обычным голосом:
— Спасибо, Аллочка. Сделай мне, пожалуйста, кофе.
***
— Ну как, справляешься?
Валерия подняла от компьютера голову. На нее были направлены два темных бархатных глаза.
— Справляюсь.
Массивная фигура Юлдасова темнела в просвете коридора, как статуя.
— Если справляешься, то почему сидишь сверхурочно?
Валерия открыла было рот, но слова вдруг застряли в горле. Она хотела сказать, что не знает, почему ее заставили сидеть здесь и набирать этот отчет, в то время когда все сотрудники давно разъехались по домам и, наверное, уже успели поужинать. С утра Нищенка проходила мимо нее с таким видом, будто проглотила камень, а в конце рабочего дня дала ей стопу листов, исписанных ужасным почерком, и сказала, чтобы наутро отчет был готов. Между делом она выразила уверенность, что ее новый секретарь набирает не менее ста восьмидесяти знаков в минуту — а раз так, то за те полчаса, что остались до конца рабочего дня, она вполне успеет. Все это Валерия хотела рассказать Юлдасову, но испугалась, что слова ее будут расценены как жалоба, а жаловаться она не любила.
— Что молчишь? — Юлдасов ждал ответа.
— Я только начала… — бледно произнесла она, — к завтрашнему… надо.
Он взял из стопы лист бумаги, исписанный крупным мужским почерком, и несколько минут читал, вглядываясь в полумраке. Во всем офисе уже погасили свет, и лишь экран компьютера и настольная лампа освещали небольшой пятачок у стола.
— Почему такая спешка? — он поднял бровь.
